Чтение онлайн

А Оплот — это близкие, знающие о Бойце и Защитнике всё. Друзья, родные, любимые… Те, кто поддерживает их и заботится о них. Надёжный нерушимый оплот, совершенно необходимый для людей такой судьбы. Наша семья всегда была Оплотом. Она, время от времени, рождала Бойцов и было и три Защитника, начиная с Алексея… Но в целом, мы были Оплотом, способным принять на свои плечи любую тяжесть и ослабить её влияние на дорогого человека, обеспечить ему нормальную жизнь среди людей.

Неужели Дан видел во мне Оплот? — подумалось мне вдруг. — Это тяжело морально, но относительно безопасно физически. А для него — это спасение и счастье всегда возвращаться к любимой женщине и забывать возле неё свои страшные приключения… И знать, что с ней всё в порядке, что она есть и ждёт тебя… Может быть… Нет, не пойдёт: что тогда, во мне нашёл Хорс… Ему то, зачем моя преданность и забота?

— Как на фронте — говорю я вслух Бабе Сане: Бойцы — армия, Защитник — командование плюс военная разведка, Целители — медсанбат и штаб. Оплот — глубокий тыл.

— Дан тоже иногда так шутил — отвечает она со слабой улыбкой: У вас с ним так много общего, девочка… Ты даже смотришь иногда как он. И твои движения, когда ты не сдерживаешься, они такие же ловкие и неуловимые. Вы похожи друг на друга во многом.

Я, наконец, решившись, зажмуриваю глаза и прижимаюсь к её плечу: Я плохо его любила, Баба Саня! Я разучилась это делать и не была ему опорой и Оплотом. Я не могла любить его, как надо! Я всё время что-то в нём искала и… — подступившие к горлу слёзы не проливаются, но мешают продолжать.

— Ты не знаешь, как ты его любила, девочка… — успокаивает она, поглаживая мою повинную голову: Ты бы полюбила его навсегда, если бы лучше узнала. На всю жизнь. Это я тоже умею разглядеть вперёд. Судьба не дала вам времени на любовь.

Мы долго молчим, глотая невыплаканные слёзы. Сидим рядом, прижавшись друг к другу и думаем, каждая о своём. За окном медленно и неотвратимо опускаются ранние ещё, весенние сумерки. Скоро встанет Дан. Баба Саня отрывается от меня и принимается за разбор трав, а я раскрываю маленький потайной холодильник в стене бытовки, приспособленный для хранения пакетов с кровью. Вынимаю один и оставляю на оконном подоконнике для того чтобы он согрелся.

Всё, как надо. Четвёртая отрицательная, готовая к употреблению. К правильному употреблению — раздумываю я, стараясь не вспоминать изнурённого моей замкнутостью встревоженного Дока. — Бедный Док с ума сходит от беспокойства! Он знает, что ничего из меня не вытянет, пока я сама не расскажу, а заниматься собственным расследованием, у него нет времени. До чего мне не хочется посвящать его в это дело — сил нет! А придётся, как ни выкручивайся.

Мы с Бабой Саней вместе высыпаем травяную смесь в кастрюлю. Я уже начинаю разбираться во многих хитростях ремесла травника — думаю я- Может быть, я — Целитель? Что тогда так пристально и увлечённо пытался разглядеть во мне Дан в Птичьем базаре, на нашем пятачке и в мастерской? Влюбился? Да, влюбился, наверное, почти сразу, это теперь понятно. Но что он искал во мне? Даже после Нового года, он задумывался, глядя на меня и — теперь я знаю — старался оттянуть окончательное решение. Какое? Оберегал… От чего?

— Баба Саня…Прости, но я должна спросить. То, что ты «привязала» Дану душу, это… ты считаешь, что это как-то зависит от Зла?

— Всегда считала, что не зависит. Поэтому и сделала. А теперь всё думаю, может быть, лазейку оставила, глупая самоуверенная старуха! Дала путь искушению…

Баба Саня всё же заплакала. Она часто плакала, и слёзы приносили ей облегчение. Я не принимаю это за слабость. Каждый человек справляется с трудностями, как может — лишь бы справлялся. Её сила полна мягкости и женственности, но она чувствуется. Она — Оплот. Ей — легче переживать свои несчастья так, а не иначе. Это я свои природные качества вывернула наизнанку и теперь часто забываю о том, что я женщина…

Мы жили втроём, если это можно было назвать жизнью для Дана — тихо, медленно, по распорядку. Баба Саня взяла на себя часть забот о внуке и по хозяйству, и я стала больше спать. Необходимых восьми часов всё равно не добирала, но хотя бы ослабло постоянное головокружение и мышцы потеряли свойство испытывать приступы «ватности». У меня перестало рябить в глазах от белых мух, огненных кругов и синих вспышек.

Весна хозяйничала во всю, и можно было подумать об отпуске. Весной у меня кончается годовой запас прочности. Когда всё живое пробуждается, идёт в рост, цветёт и плодится, моя анемия тоже начинает расцветать и требует отдыха. Док может сделать мне больничный лист, но зачем? Леонид Борисыч всегда меня отпускает «без содержания» на любой срок, с единственным условием — наведываться или звонить, хоть в неделю раз. Это у нас тоже закон: давать о себе знать. Я взяла отпуск, отоварилась в аптеке на приличную сумму, и стала поднимать гемоглобин и активно принимать укрепляющие препараты. Спала от рассвета до обеда, потом поднималась, ехала на уколы и процедуры, а к вечеру была дома.

Мы, как раньше, выезжали по ночам, иногда втроём. Баба Саня гуляла с нами. Дан шёл прямой, лёгкий, ещё более бледный в лунном свете… Я смотрела на них, и думала, как сложилось бы всё, если бы Дан женился на Маринке…, или, пусть даже, на мне. Если бы у него могла быть обыкновенная человеческая жизнь! Баба Саня не заслужила того, чтобы потерять и его, последнего!

Теперь мы трое, связанные вместе неведомыми страшными путами, бродим по ночному лесу, прячась от живых и опасаясь мёртвых. А Хорс где-то веселится со своей компанией, вынашивая грандиозные творческие планы сексуальной жизни… Я не люблю долгов. Долги нужно отдавать… Дан, Маринка, Ленка… Кто ещё?

— Баба Саня, ты знаешь, как их остановить? Хоть примерно, в общих чертах?

— Нас всего двое, Тиночка! Мы ничего о них не знаем. Где они собираются, чем занимаются. Кто им служит… Здесь не справиться вдвоем. Это не рядовой случай, который может решить один, даже самый опытный Боец. В такой сложной истории нужно хорошенько разобраться, наметить план действий и заручиться поддержкой Братии. А нас с тобой, двоих, на всё про всё просто не хватит…

Дан приостановился, повернулся к ней: Нас троих — его голос был почти не слышен… Слабое колыханье воздуха, шёпот ветерка. Я привычно покрылась холодной испариной, стараясь незаметно передёрнуть плечами.

Баба Саня прижала узкую ладонь к его щеке: Нет, мальчик, нет! Ты не можешь!

— Могу. Не могу оставить вас, без помощи и защиты. А это — могу.

— Господи, да ты даже не знаешь, любит ли тебя Бог по-прежнему — не сдержавшись, шепчет Баба Саня и пугается того, что произнесла.

Дан почти незаметно, но до боли знакомо сцепил челюсти. У него окаменело и застыло лицо. Я видела это явственно и вполне осознанно.

— Тина, Алексо. Пожалуйста! — попросил он, обращаясь ко мне, но глядя в лицо Бабы Сани.

Я послушно вынула крест, и Дан без колебаний нетерпеливо протянул к нему руку. Я не успела испугаться как следует, а он уже рассматривал свои пальцы. На них остался бледный, светящийся след. Дан сложил пальцы, поднёс ко лбу, потом на грудь, к правому и левому плечу: Верую…

Я удержала Бабу Саню за полу куртки, и слушала, затаив дыхание. Мне тоже было страшно. Очень страшно. Алексо вздрогнул у меня под свитером и потеплел.

— Во единого… Господа… Бога… нашего…

Слова давались ему с трудом, губы дрожали. Чем это кончится? Я впилась ногтями в ладони и зашептала под гулкие удары в груди вместе с ним: Иисуса Христа…