Чтение онлайн

— Я буду ждать тебя на улице.

И, помолчав, добавил:

— Без мопеда.

Он отвел взгляд, но не потому, что в его глазах была гроза, нет, они светились радостью. Он решился. Он назначил ей настоящее свидание. Все произошло так неожиданно, что до самой последней минуты на вокзале он почти не разговаривал с ней. Слова могли выдать его. К тому же он был слишком счастлив, чтобы еще что-то говорить.

Ему хотелось смеяться, петь, прыгать.

— До четверга.

— До четверга, Андре.

Он посмотрел ей вслед, и она вернулась.

— Обещай мне оставаться до четверга таким, как сейчас, — шепнула она.

Он покраснел: она наклонилась к нему и, казалось, вот-вот поцелует.

— Обещаю.

— До четверга!

— До четверга!

Когда он шел к скверу Мериме за мопедом, оставленным у фонтана, он, сам того не замечая, не извиняясь, наталкивался на прохожих, и ему захотелось выпить второй стакан молока с шоколадным мороженым.

На чай Бернару он дал в два раза больше, чем обычно.

Уже за воротами, в саду, огибая на мопеде виллу, он увидел мать: та, в бикини, принимала в кресле-качалке солнечную ванну. Он сразу понял, что мать поджидает его, но, надеясь ускользнуть, заспешил к крыльцу, словно не заметил ее.

— Андре!

— Ты здесь, мама?

Она не позволила провести себя и смотрела на него строго, не ласково, но и не враждебно.

— Спешишь?

— Ты же знаешь, сколько у меня сейчас работы.

— У тебя впереди еще целый вечер и все воскресенье.

Говорила она четко, решительно.

— Ты до сих пор был в лицее?

— Нет. Встречался с Франсиной.

— Опять?

Даже тоном голоса она подчеркивала, что относится с одинаковой антипатией ко всем Буадье.

— Вы теперь назначаете друг другу свидания?

— Вчера она позвонила и сказала, что приедет в Канн повидаться с подругой. Вот мы и воспользовались ее приездом.

За последние два-три года мать сильно похудела. Ключицы выпирали, руки и ноги — одни кости, бюстгальтер почти пустой.

Солнечные ванны в саду тоже начались с Наташи, которая, совершенно голая, часами просиживала на террасе на крыше дома.

— Ты не мог бы, хоть изредка, уделять мне немного внимания? Уже несколько дней ты словно избегаешь меня.

— Да нет, мама. Экзамены…

— И что, экзамены мешают тебе смотреть мне в глаза? Возьми кресло.

Вокруг стояли плетеные кресла, но он сел на траву, обхватив руками колени. Он подозревал, что мать умышленно выбрала это место.

Она знала, как он не любит, когда заходят к нему в мансарду, — у него портилось настроение. А позови она его к себе в спальню или в будуар, беседа примет слишком торжественный характер.

Его смущал почти обнаженный вид матери, смущал ее голый живот. Кресло обтянуто грубым красным холстом; на красном, но более темном, цвета смородины, бикини желтый рисунок: нерасчесанные волосы стянуты шарфиком.

Лицо блестит от крема.

— Вы с Франсиной говорили обо мне?

— Не помню. Нет, не думаю.

Она всегда знала, когда он лжет.

— Полагаю, Ноэми не забыла тебе сказать, что утром я болела.

— Да.

— А отец уточнил, что я пила?

— Мне он этого не говорил.

— Удивительно. Он ищет любую возможность остаться с тобой наедине.

Надеюсь, ты не будешь отрицать, что иногда вы с ним говорите обо мне?

До чего же утомительны эти беседы с матерью! Каждое слово приобретает у нее значение не только своим прямым смыслом, но даже недосказанностью.

Она говорит как бы в двух, а то и в трех разных планах, так ловко перепрыгивая с одного на другое, что уследить за ней ох как непросто.

— Я действительно выпила несколько рюмочек, а как же иначе на вечеринке? И пила намного меньше, чем другие приглашенные. Увы, я больше не выношу алкоголя. Все утро меня тошнило. Ну так что?

Она бросала ему вызов.

— Ничего, мама.

— Ты стыдишься меня?

— Да нет, почему? Мне-то какое дело?

— Как давно ты не говорил со мной откровенно?

— Я всегда откровенен с тобой.

— Не обманывай самого себя, Андре. Раньше, когда у тебя что-нибудь случалось или тебе нужна была помощь, ты бежал ко мне за советом. Теперь ты скрываешь свои тайны. Приходишь, уходишь, сидишь за столом как чужой, и главное для тебя — побыстрее забраться на свой чердак. А если тебе хочется чем-то поделиться, ты идешь к отцу.

— Уверяю тебя, мама…

— Не оправдывайся. В твоем возрасте это естественно. Ты становишься мужчиной, и тебе легче с мужчиной.

Как и в разговоре с отцом, у них возникали паузы, но не столь длинные: мать легче переходила с одного на другое. Иногда казалось, что беседа носит бессвязный характер, но потом, подумав, Андре убеждался, что все сказанное составляет единое целое.

Непроизвольно мрачный, он видел красные пятна на зелени сада, тело матери, еще не успевшее загореть после зимы, и злился на себя за свою чуть ли не враждебную холодность.

Это его мать, и ему хотелось, чтобы они понимали друг друга. Напрасно или нет, но она тревожится, может быть, даже страдает, а он таит на нее злобу за подстроенную ему ловушку.

— Раньше ты смотрел на меня совсем иначе, Андре.

— А как я должен на тебя смотреть?

— Не шути. Ты прекрасно меня понимаешь. Я отдаю себе отчет, что я далеко не такая мать, какой ее представляет себе молодой человек.

Он молчал, не зная, куда девать глаза.

— Я думаю, не с Наташи ли все началось? Твой отец ненавидит ее. В Канне ей создали дурную репутацию, потому что она не боится говорить правду. Признайся, ты весь ощетиниваешься, стоит мне собраться к ней.