Чтение онлайн

— И как они жили, пока он учился?

— По вечерам, а иногда и по ночам он работал в протезной мастерской вот и все, что я знаю. — Думаешь, он счастлив и ни о чем не жалеет?

Что мог сказать Буадье? И что мог ответить на этот вопрос Андре, возвращаясь в свою мансарду? Впрочем, ни на один вопрос, которые он задавал себе, ответа не находилось.

Что он знал? Кто что-нибудь знал? И знал ли отец? А Наташа? И все их друзья, некогда приходившие на виллу, но которые больше не появлялись там?

Это не касалось ни Буадье, щебетавших в своей благоустроенной квартире, ни друзей, никого.

Его, Андре, тоже. Она его мать. Он хотел быть свободным, значит, свободна и она. Нет у него права судить ни отца, ни кого бы то ни было, разве что самого себя.

Главное, жить без тревог. Так, чтобы никто не усложнял его жизнь, жизнь, которую он терпеливо строил для себя сам.

Пусть его раз и навсегда оставят в покое. Перестанут откровенничать или полуоткровенничать с ним, не трогают его воспоминания, как это сделала мать, и не пытаются вбить в него другие, чуждые ему.

Никто не имеет права давить на него!

Андре не хотелось ни заниматься, ни слушать музыку, ни упражняться с гантелями. Не хотелось ничего, разве что не думать больше ни об этой встрече, ни о том, что она могла означать.

В чем-то он винил и Франсину: если бы не она, ему и в голову не пришло бы идти на улицу Вольтера, о которой в половине шестого в четверг он даже не знал.

И вот к чему это привело! Все рухнуло. Андре прислушался. Хлопнула входная дверь. Вернулся отец. Щелкнул выключатель. Ноэми уже давно поднялась к себе и, должно быть, спала, по привычке с грелкой на животе.

Отец на секунду зажег свет в гостиной и медленно, тяжело пошел наверх. Постоял в нерешительности на площадке второго этажа, потом поднялся еще на три-четыре ступеньки.

Андре не хватило духу увидеть его, услышать, заговорить с ним сегодня. Он в раздражении погасил лампу, чтобы из-под двери не пробивался свет: так отец подумает, что он уже спит.

Хитрость оказалась излишней. Шаги стихли. Может быть, и у Люсьена Бара не хватило духу. Или застенчивость не позволила ему заходить к сыну два вечера подряд. Он повернулся и пошел в свою комнату, потом в ванную, откуда вскоре послышался плеск воды. Сегодня был трудный день.

Прошло добрых четверть часа, прежде чем Андре протянул руку и снова зажег свет.

В субботу настал черед мужчин обедать с глазу на глаз в столовой с тремя приборами. Оба чувствовали себя смущенно и старались не смотреть друг на друга.

— Мама еще не спускалась?

— Не знаю. Я только что пришел.

— Пойду проверю.

Встревоженный, отец направился к лестнице, а Андре поплелся на кухню, где для виду стал поднимать крышки кастрюль.

— Фаршированная капуста, Ноэми?

— Вы же сами просили ее позавчера.

— Мама будет обедать?

— Похоже, она и днем-то не спустится. Все утро ее тошнило, а к одиннадцати ей стало так плохо, что я — даже вызвала бы врача, если бы не знала причину недомогания.

Он строго взглянул на служанку. О своих родителях он может думать все, что угодно, но не потерпит ничьих замечаний по их адресу. Грубый цинизм Ноэми приводил его в ярость.

Он вышел из кухни, прогулялся по саду; на лужайке, в метре от него, прыгали два ее завсегдатая-скворца. Дверь он оставил открытой, и когда услышал на лестнице шаги отца, быстро возвратился в дом.

— Сегодня она вернулась поздно и очень устала. Отец был бледен, прятал глаза. Когда с матерью случалось такое, она не церемонилась в выражениях.

— К столу, сын.

Они молча передавали друг другу тарелки с закусками, но Люсьен Бар, казалось, все время порывался что-то сказать.

— Как подготовка к экзаменам? Волнуешься?

— Я, видишь ли, никогда не переживаю по этому поводу.

Порой отец мельком, чуть ли не украдкой поглядывал на него. — Не сердись на маму, Андре. — Я и не сержусь.

— Я знаю, некоторые ее поступки раздражают тебя.

— Это даже не раздражение. Мне не нравится, когда она, словно разыгрывая спектакль, начинает говорить о чем угодно. А уж эту Наташу я просто ненавижу.

— Постарайся понять, что жизнь твоей матери не всегда была легкой.

— Понимаю.

Ему хотелось сменить тему разговора, но он не решался. Отец редко переходил на доверительный тон, обычно предпочитая нейтральный, даже безразличный.

— У меня много работы и совсем не остается времени для нее. Раньше, когда ей хотелось куда-нибудь ходить, развлекаться, у нас не хватало денег. Да еще ты маленький, хозяйство.

— Знаю.

— А теперь она вбила себе в голову, что стареет и скоро будет поздно.

Период нелегкий и для мужчины.

Конец фразы удивил его: он никогда не думал, что отец чувствует приближение старости и может от этого страдать.

— Я тоже не люблю Наташу, но…

Он не закончил. Вероятно, удержался, чтобы не добавить:

— Но это единственное, что она нашла и за что держится.

Он нажал под столом кнопку звонка, и пока Ноэми меняла приборы и подавала фаршированную капусту, оба молчали.

— Не знаю, уместно ли говорить об этом сейчас, когда ты готовишься к экзаменам, однако, поверь, нет никаких причин для беспокойства. Сегодня утром мне на работу звонил доктор Пелегрен.

— Бабушка заболела?

— Она не хотела, чтобы мне сообщали. Ты же знаешь ее. Она терпеть не может, когда пекутся о ней, а уж тем более о ее здоровье.

И если она согласилась пойти на осмотр к Пелегрену, то лишь потому, что тот лет сорок живет этажом ниже. Они почти одного возраста и, должно быть, самые старые жильцы в доме.