Чтение онлайн

– Он умер! – ответил Геллиг, растягивая слова и не поднимая головы по-прежнему.

– Умер, – как эхо, повторил барон и в волнении зашагал по комнате. – Прекрасный был человек!…

Прервав свое хождение, он остановился перед Геллигом и решительно произнес:

– Было время, когда фамилия Браатц фон Диттерргейм и Геллиг – составляли одно целое!… Ваша тетка была моя жена!…

Управляющий кивнул головой в знак согласия и барон продолжал:

– Она сама оставила меня, – сказал он, причем голос его заметно дрогнул. – И с тех пор я не имел о ней никаких сведений!… Не можете ли вы мне сказать, что с нею сталось?

– Несчастная женщина! – тихим и прочувственным голосом ответил Геллиг.

Барон пошатнулся и поднес руку к глазам.

Полина подошла к нему и нежным движением отвела его руку и прижалась к ней лицом.

– Я не знаю за собой никакой вины! – успокоил он молодую девушку. – Но скорбь моя беспредельна! – с грустью прибавил он.

Слова: „Я не знаю за собой никакой вины“, – были настолько искренними, что произвели глубокое впечатление на Геллига, и он уже без предубеждения взглянул на барона.

– Я никак не ожидал встретить вас здесь, – продолжал фон Браатц, обращаясь к управляющему. – Полина ничего не знает о несчастной катастрофе моей жизни, а ее отец, как видно, позабыл об этой печальной истории! – с горечью прибавил он. – Иначе, поверьте, если бы он написал, что вы здесь, мы бы с вами не встретились! Но раз обстоятельства так сложились, не будете ли вы так добры, поделиться со мною фактами, полными для меня огромного значения!

Манера говорить „дядюшки Рихарда“, полная добродушия и искренней откровенности, не только не допускала противоречия или недоброжелательства, наоборот, подкупала, располагая в свою пользу.

Это испытал на себе Ганс Геллиг…

Забыв свое предубеждение против аристократии и особенно против барона фон Браатц, он пошел навстречу его желаниям, почувствовав к нему симпатию и расположение.

– До обеда у меня есть неотложные занятия, – сказал Геллиг барону, – а после него – я весь к вашим услугам, барон!

– Благодарю вас! – просиял Рихард, с чувством пожимая руку управляющего.

В разговор вступила Полина.

– Ах, вы всегда так заботитесь о моих интересах! – сказала она, и на этот раз в тоне ее голоса звучала неподдельная вежливость. – Я право, не знаю, как и благодарить вас!

Управляющий слегка поклонился ей.

– В настоящую минуту дело идет скорее о ваших удовольствиях, чем о ваших интересах! – шутливо подчеркнул он. – Мне сказали, что для бала, назначенного на сегодня или на завтра, намерены сделать нападение на лес! И мне необходимо присмотреть за процедурой „грабежа с увеселительной целью“, – прибавил он с улыбкой, – а то могут поломать питомники.

Полина сделала удивленное лицо.

– Для какого бала? – спросила она. – Я ничего решительно не знаю об этом!

– Простите, если своим сообщением я невольно нарушил обаяние сюрприза, который, очевидно, готовила вам госпожа фон Герштейн! Теперь она в праве на меня разгневаться!

– Зато я буду вам крайне признательна! – сказала Полина. – Поверьте, если этот бал и был бы для меня сюрпризом, то очень неприятным!

Управляющий с недоумением посмотрел на нее, и Полина поспешила пояснить:

– Г-жа фон Герштейн всегда стремится доставить мне удовольствие, за что я ей очень благодарна! Но в данном случае она забыла о том, что этот дом в настоящее время – дом скорби и воздыхания! Со дня смерти господина Ридинга не прошло еще и трех месяцев. И если мы, никогда не знавшие его, не можем сожалеть о нем, то найдутся здесь и такие сердца, которые обливаются, быть может, кровью при печальном воспоминании о нем!… Приятно ли им будет столкнуться с таким пренебрежительным отношением к святейшему из чувств, как импровизация какого-то бала?!

Геллиг внимал этим речам с чувством приятного изумления. И подобно тому, как тает снег под лучами вешнего солнца, таяла в нем неприступная холодность под влиянием теплых и задушевных слов Полины…

Он бросил невольный взгляд удивления на молодую девушку, запавший в глубину ее сердца, радостно дрогнувшего, словно в предчувствии какого-то нового, еще не испытанного ею, чувства.

Впрочем, молодой человек тотчас же овладел собой и уже спокойно-деловитым тоном спросил Полину:

– Какое же будет ваше распоряжение, фрейлейн, относительно бала?… Не пожелаете ли вы отменить приказание госпожи фон Герштейн, опираясь на свои права?

– Мои права тут ни при чем, – ответила Полина, – я отменю это распоряжение в интересах самой госпожи фон Герштейн! Но не предупреждайте ее, я сама поговорю с нею и поблагодарю за внимание ко мне! А вас я только попрошу уведомить людей об отмене первоначального распоряжения.

– Хорошо, я их уведомлю! – сказал Геллиг, и непривычная мягкость звучала в его грудном, выразительном голосе, что заставило смутиться Полину, и на прощальное приветствие опекуна она еле слышно ответила.

После ухода управляющего барон тоже удалился к себе, и Полина осталась одна. Долго сидела она, задумавшись, у окна, рассеянно глядя, как старый Антон перед дверьми флигеля чистил винтовку своего барина.

Затем, словно пробудившись от сладострастного сновидения, она встала и, взглянув на себя мимоходом в зеркало, вслух сказала:

– Пора одеваться!

На Полине был утренний туалет.

На прекрасно обставленной террасе, выходившей из замка прямо в парк, собрались все домочадцы полковника фон Герштейн.

Обед только что кончился.

Сусанна первая вышла из-за стола, подав этим пример остальным сделать то же самое.

Управляющий, поднявшись вместе со всеми, сделал общий поклон и хотел удалиться, когда госпожа фон Герштейн обратилась к нему со словами:

– Геллиг, останьтесь сегодня в нашем семейном кружке ради интимной беседы!

Геллиг, прежде чем ответить, мельком взглянул на Полину и, увидев одобрение в ее глазах, согласился на просьбу дамы.

С того времени, когда Полина с тактичностью нежного и чувствительного сердца отнеслась с таким вниманием к памяти и трауру по его покойном друге, заменявшем ему при жизни отца, Ганс иными глазами стал смотреть на нее. Она представлялась ему в совершенно новом и чрезвычайно благоприятном освещении! И Ганс стал к ней относиться с большим расположением, которое его самого благодетельно согревало.