Из мещан
Шрифт:
– Ах, мне так больно за те обидные слова, которые отец так необдуманно наговорил вам!
– Но я и не думал обижаться на них! – возразил Геллиг.
– О, вы просто говорите так из гордости.
– Уверяю вас, что нет!… Да и при чем тут гордость?… О, если бы вы знали… – начал он и тут же осекся.
– Договаривайте, прошу вас!… – ободряла его Полина.
– Разве мыслимо для меня обидеть вас? – тихо докончил он.
Личико молодой девушки вспыхнуло, и глаза ее обласкали, словно вливая необходимую бодрость и мужество.
– Неужели вы не поняли до сих пор, что все мои мысли и желания сосредоточены на том, чтобы стать вашим искренним и истинным покровителем, охраняющим вас от малейшего прикосновения к вам жизненных забот и… горя? – пылко продолжал он. – Разве вы не догадываетесь, что это призвание – быть вашим опекуном, призвание, которое было для меня так ненавистно, потому что оно было мне насильно навязано, доставило мне несказанное блаженство при первой услуге, оказанной вам мною добровольно!… И еще большее наслаждение мне было услышать вашу первую благодарность, которую вы произнесли тоже добровольно! – подчеркнул он.
– Слава Богу, если так! – вздохнула Полина полной грудью. – Я очень рада, что мне не придется еще больше страдать…
– Страдать? – удивился Геллиг. – Но не из-за меня, надеюсь? – с беспокойством спросил он.
– О, я много выстрадала, вынесла в жизни, но… и еще есть нечто, чего бы я не вынесла…
Полина остановилась, и Ганс наклонился к ней.
– Будьте же и вы доверчивы ко мне! Скажите, чего именно вы бы не вынесли? – страстным голосом умолял он.
– Вашего презрения… – еле слышно шепнула она, почувствовав, как ее рука, которую Геллиг все еще продолжал держать в своей, слегка дрогнула.
Ганс молчал, потрясенный… Он инстинктивно чувствовал, что стоит лицом к лицу с опасным моментом перевоплощения Полины.
Молодая девушка уже не была прежней высокомерной и гордой аристократкой, которая еще так недавно холодно-пренебрежительно и свысока довольно ясно ставила границы, через которые не смел перешагнуть управляющий-мещанин.
Теперь перед ним стояла совершенно другая Полина, нравственно обновленная, с ясно звучащим, мягким и мелодичным голосом, с робкими манерами, с кротким взором и с речами, полными неизъяснимой прелести!
Иначе говоря, в настоящую минуту все напускное и допускаемое лишь в силу гордых традиций спало, как шелуха, и перед лицом Геллига очутилась истинно кроткая и чарующе прекрасная женщина в полном смысле слова.
И это видение было так дивно прекрасно, что и Ганс переживал теперь кризис в своем собственном нравственном росте!…
Мгновенно пробудившаяся в нем страсть напором бурных волн размыла вдруг искусственно возведенную плотину гордости и предрассудка, которую он построил в своей груди, и угрожала уничтожить и его самого…
Спокойствие и рассудительность, всегда руководившие им, навсегда исчезли при наступлении моральной бури, охватившей его сердце.
Ганс на это не мог бы дать ответа, да и не старался думать об этом. Сейчас он знал и понимал только одно!…
Ее нежная, атласная и такая теплая рука покоилась в его руке – и он понимал, что нет той силы, которая смогла бы удержать его от прикосновения к этой прелестной ручке…
Ганс осторожно приблизил эту руку к своим губам и… поцеловал ее.
И Полина не только не вырвала у него своей руки, но даже ответила пожатием на его пожатие.
И, словно покоряясь какой-то таинственно-неотразимой силе, с глубоким, прерывистым вздохом, спокойно положила ему на грудь свою головку, когда он заключил в бурные объятия дрожащую фигурку ее…
Но все это продолжалось только лишь короткий миг…
Прислонив свою головку к этому сердцу, к которому она тяготела всем существом своим, она не протестовала против горящих поцелуев, которыми он покрывал ее губки…
Когда же молодое, нетерпеливое сердце, которое настоятельно требовало признания своих прав, было удовлетворено, рассудок вернулся обратно. И хотя он не мог заглушить голоса истинной любви, все же чувство девичьей целомудренности взяло вверх, возмутившись против свидания с любимым в столь поздний час…
Сердце Полины вело серьезную борьбу прежде, чем она решилась расстаться с Геллигом, но присущая ей гордость все же победила!…
Быстрым движением выскользнула она из его объятий, шепотом пожелала ему доброй ночи и исчезла в сумраке ночи.
Ганс долго следил за нею взглядом.
Голова его сладко кружилась, сердце томительно замирало: только что миновавшее блаженство опьяняло его.
Иногда ему казалось, что не померещилось ли ему все это?… Не привиделось ли ему неземное видение, которое теперь растворилось в дымке лунной ночи?… Очнувшись, он провел рукою по лбу и сделал усилие обдумать пережитые им счастливый мгновения…
И молодой человек понял наконец, что он полностью переродился.
Все предрассудки и предубеждения целой жизни до неузнаваемости побледнели в его представлении перед силой минуты счастья!… Сомнений тоже как не бывало.
Потускнело и воспоминание о страдальчески-бледном лице тетки, самой дорогой ему из женщин, в закаменелых чертах лица которой ютилось, словно предостережение свыше, целая история подобных сомнений, предрассудков и предубеждений!…
Все, все исчезло, как рассеянное волшебным мгновением одной из чарующих минут!
2.
Солнце, взошедшее на следующее утро во всем своем блеске над вершинами гор, окружавших замок, застало уже Полину на ногах.
Она провела бессонную ночь…
Ее беспокойное сердце, казалось, грозило убить ее своим учащенным биением.
Длинная вереница мыслей, самого разнообразного свойства, проносились в ее голове.
Они гнали от нее сон и только под утро позволили ей забыться тяжелым, как свинец, сном.
С наступлением утра мысли ее пришли в стойкость и совершенно прояснились…