Изнанка
Шрифт:
В такие моменты мозг отключается мгновенно, толкая на авансцену инстинкты. Валера, слабо чувствуя задубевшие конечности, надавил сразу на оба тормоза, прижимаясь к рулю и накрывая своим телом сына. Мотоцикл стало сносить в кювет... Все звуки слились в один протяжный и хриплый визг: вопль Сережки, приближающееся сипение покрышек автобуса, всхлип колеса «Урала», слетающего с асфальта, хлопок выбитой рулевой втулки и треск лопающегося плаща.
Перед глазами мелькнул свет фар... работающие дворники, искаженное страхом лицо водителя, стрельнувшие во все стороны купюры из выпавшей пачки, слетевшая детская шапка-ушанка...
Рысцов успел сдернуть пацана с бензобака и прыгнуть в сторону, со всей силы оттолкнувшись от подножек, перед тем как мотоцикл кувырнулся набок и, ломая ветви кустарника, зарылся в сугроб. Заглох.
Приземлившись, Валера перекатился несколько раз, намертво сцепив раздираемые ломающимся настом кисти рук вокруг сына, и замер.
Пока он медленно сползал вниз по склону, лежа на спине, Сережка поднял голову и прошептал: «Папка... папочка... у тебя пальчики в крови... а мне ни капельки не больно было...» И его тихий шепоток почему-то был слышен среди оглушительного скрежета рвущегося позади железа и какого-то медленного звона бьющихся вдребезги стекол. Голые деревья, нависшие, казалось, над самыми зрачками, были подсвечены с одной стороны мерцающим сиянием... тускнели... А успокаивающий детский шепоток все глубже проникал внутрь груди, заглаживая раны... снимая тревогу... отпуская во тьму...
Завывание ветра – только оно значило что-то в этом эфемерном лесу. Человек прекрасно понимал, что фантомы, скользящие через полупрозрачные стволы, не существуют... не проносятся сквозь его скулы, глаза, ногти... Их нет. Лишь потоки ледяной атмосферы рвут волосы и полощут окровавленную рубашку, забирают редкие лоскутки дыхания. Если забыть о боли и прислушаться к бесконечной заунывной мелодии, то можно разобрать, о чем говорит этот ветер.
Он рассказывает о мгновениях.
Он, надрываясь, кричит о секундах...
Тех, что прожил.
Уже.
Тех, что бросили тебя, как неряшливая гулящая девка, которую когда-то очень хотел полюбить.
Давно.
Тех, что никогда не обернутся, не позвонят, не напишут.
Лжешь.
Тех, с которыми невозможно встретиться мимолетным взглядом в уличной толпе.
Вскользь.
Тех, что сны отнимают безвозвратно и теряют в артериях чужого времени.
Словами...
Почти человеческими словами шепчет ветер в этом полном призраков лесу о застывших в темноте секундах.
Очнулся Рысцов от того, что шея затекла чуть ли не до самого темечка. Он дернулся и заорал в голос – боль ударила острым зубилом в правое предплечье.
– Не дергайся, гонщик!
Кто-то с силой развернул его в прежнее положение. Чрезвычайно, кстати, неудобное: он полулежал на заднем сиденье машины между двумя громоздкими мужиками.
– Сережка... – простонал Валера, стискивая зубы.
– Здесь твой пацан, успокойся... Целехонек, в тулупе родился. Спит... Да не рыпайся, говорю! Руку сломал уже...
Рысцов, преодолевая зуд в шее, повернул голову и посмотрел на говорящего. Что-то в его голосе было знакомое... Изображение подрагивало и расплывалось. Валера прищурился, напряг зрение и вдруг с удивлением узнал мужчину... Не может быть! Это бред, галлюцинации, травматический шок...
– Гоша?
Вчерашний болтливый сосед по купе слегка улыбнулся:
– Ну что, очухался?
Рысцов попытался привести в порядок расползающиеся мысли. Спросил:
– Ты откуда?
– Родом я из Подмосковья. Не думаю, что название деревни тебе о чем-нибудь скажет.
– А как... – Валера совсем запутался. – Где мой сын?
– Говорю же, здесь... Ты чуть не разбудил его своим воплем. Идиот ты конченый, Валера. Едва не угробил пацана! И мы чудом... с автобусом взасос не поцеловались.
На пассажирском сиденье кто-то зашуршал, и назад просунулась голова... нет, это глюки... однозначно... На Рысцова хмуро глядел Андрон Петровский.
– Привет, – злобно сказал он без обыкновенной своей крепкозубой улыбочки. – У меня на руках Сережка спит, поэтому пока ты еще не в нокауте. Вот приедем, и тогда лучше не подходи ко мне ближе чем на пять метров.
Голова Андрона вновь исчезла за спинкой. Рысцов, морщась от боли, подался вперед и убедился, что его сын действительно дрыхнет на руках у Петровского. Вместо ушанки его голову венчала голубая шляпа, съехавшая на одно ухо.
– Что здесь происходит? – беспомощно прошептал Валера, окончательно теряя связь реалий.
– А мне дико интересно твою версию для начала услышать. – Гоша жестко взглянул на него. – Ты какого хера навертывал от нас?
– Думал, вы мордовороты... – Рысцов осекся. А дьявол, собственно, их знает? Да нет, быть не может. Кто угодно, но не Андрон...
– Ну, предположим, мы мордовороты и есть, – с острой усмешкой сказал Гоша. – И что?
– Думал, вы на Больбинскую работаете, – выпалил Валера, вперив взор в свои поцарапанные пальцы, на которых кровь уже запеклась коркой вокруг ногтей и на фалангах. – За сына испугался.
– Поссорился, значит, с госпожой?
– Пошел ты! Не госпожа она мне!
– Ой ли?..
Рысцов срифмовал удачно и дерзко, но асболютно нелитературно. Руку ломило все сильнее.
– Ты, капитан продажный, не хами мне, – спокойно ответил Гоша. – Я подполковник все-таки.
Валера недоверчиво уставился на него. Что-то здесь творится и вовсе запредельное...
Широколицый Гоша аккуратно, чтобы не травмировать его сломанное предплечье, залез своей ручищей во внутренний карман куртки, достал удостоверение и развернул его на пару секунд. Рысцов успел уяснить следующее: подполковник ФСБ Таусонский Павел Сергеевич...
– Мы тебя уже два дня пасем, мент ты бывший, нерадивый. Так тебя сяк, – обидно сказал Таусонский, убирая ксиву. – Это ж надо было из отеля так удочки смотать! Я еле просек, на какой ты поезд сел...