Круча
Шрифт:
— Риточка брала у меня русские книжки читать, стихи, романы. Они с матерью жили на те деньги, что я платил за стол и квартиру. Как-то дочь является прибрать мою комнату. Ключа я им не оставлял, она всегда при мне прибирала. Ее мама завтра именинница, поэтому Риточка особенно аккуратна. Протирает подоконники, письменный стол, шкаф и доходит до углового столика, — а на нем иконы. Надо вам сказать, что у меня, как у заправского православного купца, передний угол заставлен был целой пирамидой икон: большая, на ней поменьше и так чуть не до потолка. А за иконами на столике я прятал бомбу — английский круглый «апельсин», ручную гранату и маузер большого размера.
— Вот так иконостас! — рассмеялся Флёнушкин.
— Обычно она икон не снимала, а тут, смотрю, придвигает стул, снимает верхнюю, обтирает и ставит на пол. Берется за вторую, за третью. Я сижу, молчу. Потом пробую отвлечь ее разговором — не тут-то было, она болтает, а дело делает. И вот снята на пол матерь божия, сейчас за ней последует Христос, своей спасительной спиной прикрывающий гранату, бомбу и револьвер.
«Риточка! — кричу я. — Смотрите, какой забавный в журнале рисунок!»
Но каков он ни будь, нельзя же его разглядывать вечно.
«Какая у вас изящная ручка!» — говорю я и беру ее за руку.
А я, понимаете, честное слово, никогда себе ничего подобного с девицами не позволял. Она глядит на меня удивленно. Я не знаю, что дальше делать, и попросту отнимаю у нее тряпку. Она смеется, убегает, приносит другую. Тут почтенный жилец, — Иван Яковлевич смущенно заулыбался, рассказывая, — окончательно теряет голову! Обхватывает Риточку за талию и пытается вальсировать с ней по комнате. Танцевать-то я не дюже горазд. Она смеется, боится за стоящие на полу образа. Наконец останавливается и говорит:
«Николай Арсеньевич! — Так меня там звали. — Что с вами? Я хочу на вас рассердиться и не могу».
Тут я ее отпускаю. Отдышавшись, поправив прическу, она подходит к столику, снимает последнюю икону — и застывает с ней в руках. Я смеюсь:
«Вы испугались? Забыл вас предупредить, что прячу там оружие. Разрешения у меня нет, а в поездках без оружия нельзя: возишь крупные суммы денег…»
Она ставит на место икону, не обтерев, и опускается на стул. Говорит с таким тихим укором:
«Николай Арсеньевич! Вы не доверяете мне. А ведь я знаю, что вы не коммерсант».
«Господь с вами! Кто же я такой? Грабитель с большой дороги?»
«Нет, — она отвечает, — я не шучу. Вы большевик».
«Риточка! — Я изумляюсь. — Откуда у вас такие ужасные мысли? Как можно подозревать человека в преступлениях только потому, что он не регистрирует оружия? Взгляните: неужели я похож на большевика?»
Она качает головой. Вижу, ни одному слову моему не верит.
«Вы не знаете!.. — говорит. — Ведь это я убрала клумбу и окно. Не беспокойтесь, маме я ничего не сказала».
Я обезоружен. Дальше играть комедию нельзя, и я говорю покорно:
«Что здесь произошло без меня?»
«Явился этот господин… Я к вам постучалась, ответа нет. Мне показалось странным: мы с мамой знали, что вы дома и у вас гости. Я решилась заглянуть в дверь. Вижу — в комнате никого и на полу эти цветы… Я поскорей дверь захлопнула и говорю: «Ах, мамочка, я и забыла, Николай Арсеньевич недавно ушел!» Мы дали этому полицейскому денег, вы знаете. Потом я тихонько прибрала вашу комнату и под окном клумбу. Я сразу поняла, что вы с вашими товарищами скрылись от полиции. Вы не могли быть преступником! Я их, правда, не видала, преступников, но вы… вы могли быть только большевиком! И я решила помогать вам. Но вы не хотели посвящать меня в свои дела, мне оставалось молчать…»
«Почему же вам пришло в голову помогать большевику?»
«Потому что я вам сочувствую! (У нее это с такой убежденностью вырвалось!) Я сама хотела бы стать революционеркой, но не знаю как?»
Глядит она на меня, ребятки, а я молчу. Тогда она произносит уже совсем грустно:
«Вы мне не верите! А помните, к нашему дому солдаты подходили? Ведь я испугалась, что они за вами. Выбежала узнать, что им нужно, и вас предупредить… Вы думаете, мне приятно было выслушивать любезности румынского офицера?»
Ее глаза на меня поднимаются, и я вижу в них слезы.
«Да, вы угадали, Риточка, говорю, я большевик. Но вы не сумеете стать революционеркой: революционерки не плачут».
Тут она слезы смахивает и совсем по-детски восклицает:
«Я больше не буду!..»
У нас начинается длинный разговор. Она не верит россказням про «большевистские зверства». Румынские власти так жестоко обходятся с народом, а русским белоэмигрантам покровительствуют. Риточке попадались эти эмигранты: у каждого в России что-нибудь отнято, не имение, так дома или завод. А они с матерью бедные.
«Вы же видите, у нас ничего нет. Мы пролетарки, правда?»
Однажды в поезде она слышала от вернувшегося из России пленного, что большевики — те же рабочие и крестьяне, только самые передовые. Риточка ему верит больше, чем газетам.
Когда Анна Петровна окликает нас ужинать, мы к ней выходим двумя заговорщиками.
— С тех пор наша дружба укрепилась. Как раз у меня выпало несколько свободных вечеров, и мы ходили за город, по дороге к роще. В открытом поле говорили свободно.
И вот в один из вечеров за нами увязался тот самый, шпик, который приходил ко мне за «данью».
Я почуял — дело неладно. Я знал, что «Грека» (моя подпольная кличка) сигуранца разыскивает. У них были мои карточки, да я усы сбрил.
Предупредив Риточку, я сошел с дороги, и мы сели на небольшой бугорок, покрытый полевыми цветами. Пропущу его, думаю, вперед. Мы садимся, а Риточка хватает меня за рукав и шепчет:
«Не убивайте его!..»
«Что вы, Риточка, говорю, не бойтесь, ничего лишнего я не сделаю».