Круча
Шрифт:
Поравнявшись с нами, филер любезно поклонился и спрашивает по-русски:
«Приятная погода, не правда ли?»
— Русский белогвардеец! — воскликнул Костя.
— Уж я и раньше так думал. Вечер, помню, чудный был, тихий, с пламенным закатом. Шпик продолжал довольно-таки развязно:
«Прекрасное место! Какой горизонт! Что за цветочки… Я не помешаю вам,-если присяду?»
«Пожалуйста».
Он расположился всего в нескольких шагах от нас и болтал что-то еще об окрестностях городка. Риточка молча смотрела в сторону, прижавшись к моему локтю. Я слышал, как бьется у нее сердце.
Сперва я вежливо поддерживал разговор. Потом мы с Риточкой поднялись уйти. Смотрю, он тоже встает и идет с нами, не переставая болтать.
Риточка держала меня под руку справа. Сходя на дорогу, я поменялся с ней местами и высвободил себе правую руку.
До рощи оставалось шагов тридцать. Я незаметно осмотрелся. Вокруг не было ни души.
«Простите, — сказал я, — нам очень приятна ваша компания, но вы, надеюсь, поймете, что мы предпочтем остаться тет-а-тет?»
Тут вышла неожиданность. Склонясь в мою сторону перед самым лицом Риточки, которая шла посередине, шпик с расстановкой спросил меня:
«Что вы так беспокоитесь, господин Г р е к?»
«У меня есть основания», — отвечал я, склоняясь ему навстречу и направляя на него пистолет.
По-моему, он не успел сообразить, что в него стреляют…
Должен сказать, — добавил Иван Яковлевич, — это был единственный в моей жизни случай, что пришлось своей рукой уничтожить врага не на войне.
Когда раздался выстрел, Риточка дико вскрикнула. Наверно, ее крик был дальше слышен, чем хлопок моего браунинга. Она ко мне прижалась. Ее всю трясло как в лихорадке. А я, верите ли, в ту минуту не волновался. Гладил ее ладонью по голове и осматривался.
— Почему ты не подождал до рощи с выстрелом? — спросил Костя.
— Видишь ли, в поле он не ожидал нападения, а в роще мог сам напасть.
— Пожалуй, верно.
— Я отнес убитого в рощу, подальше от опушки, и забросал хворостом в первой попавшейся яме. Способ этот мне был известен: точно так с нашими товарищами поступала сигуранца.
Мы поспешили домой, обходным путем. Филеру — как я рассуждал — приказано было установить мою личность и меня прикончить, если окажется, что я действительно «Грек». И девушку он пристрелил бы.
— Конечно! — согласился Сандрик. — Инсценировать нападение грабителей на гуляющую за городом парочку — нет ничего легче.
— Ночью я не ложился, готовясь скрыться. Риточка сидела у меня. Она не хотела ни за что остаться дома и просила меня взять ее с собой. Было очень тяжело доказывать ей, что это невозможно. За городом нас никто не видел, а бежать для нее значило рано или поздно очутиться в тюрьме…
Мы прощались, когда светало. Она скажет матери, что дела неожиданно заставили меня выехать в одно из путешествий, какие я совершал и раньше. Я настоял, чтобы она меня не провожала, и увидел ее в последний раз в моем окне, с угла улицы.
— И только теперь встретил ее?
— Я должен был уехать в Россию. Да нынче и у нас-то человека затеряешь, как иголку в сене… Война и революция перемешали народ, все равно что в котле мешалкой.
— Карточку ее ты все-таки сумел с собой привезти, — заметил Сандрик, чем слегка смутил Ивана Яковлевича.
— Да, рискнул… Уничтожать не хотелось.
— А откуда сейчас Риточка здесь?
— Из румынской тюрьмы.
— Как?..
— Ее арестовали вскоре после моего отъезда. Знать бы, взял бы ее лучше тогда с собой… У нее добивались, что она про меня знает. Ожесточившись, она призналась, что ненавидит их. Пытали… и ничего не добились.
— И с тех пор держали в тюрьме?
— Да, пять лет. В ИККИ мне попали в руки списки заключенных в румынских тюрьмах. Смотрю — ее фамилия… При обмене заключенных удалось ее вызволить.
Иван Яковлевич ездил встречать Риточку на границу.
— Увидев меня, она чуть рассудка не лишилась, — рассказывал он, усмехаясь дрожащими губами. — Вы ее, ребятки, не расспрашивайте, не заставляйте много говорить. У нее во рту передних зубов почти нет. Глупенькая, стыдится, что беззубая стала и что острижена наголо.
Оставшись с Костей наедине, Иван Яковлевич сказал:
— Мы с ней в Москву заезжали, за путевкой в дом отдыха. Зашли ко мне. Она спрашивает: «Где же ваша жена?» — Прикусив ус, Афонин нахмурился. — Тогда-то, в девятнадцатом году, я им говорил, что у меня в России молодая жена осталась. Ну, врал, конечно… Она все эти пять лет думала, что я женат.
— Мать у нее жива?
— Умерла за эти годы. Риточка совсем одна.
«Как и ты», — подумал Костя и с преувеличенной живостью воскликнул:
— Ты знаешь, про кого мне вчера здесь рассказали? — Ему хотелось развлечь Ивана Яковлевича чем-нибудь посторонним. — Про нашего Лучкова!
— Да ну? Где же он?
— И тут побывал! Такое накуролесил, ты послушай только!..
Накануне приезда Афонина большая компания отдыхающих жарким солнечным утром направилась в село Марфино осматривать старинную церковь.
Сандрик шел в трусиках. На огородах бабы осыпали его бранью, одна в него швырнула картофелиной. Старик сторож, за небольшую мзду отперев церковь, впустить «беспортошного» отказался. Осмеянный, огорченный, оставшись один в ограде, Флёнушкин обошел здание церкви и у стены заметил лестницу. По ней он влез на крышу и присел в жестяном желобе, свесив голые ноги, с намерением загорать.
В храме на стенной фреске иконописец изобразил Ноя, благословляющего своих сыновей; из них Сим «обо всех печется», Иоафет «за всех молится», а Хам «за всех трудится», пашет землю. Так «все звания благословенны богом, — гласила подпись, — одно другому необходимо нужны».
На другой фреске сторож показал экскурсантам семейный портрет местных помещиков Добринских, в толпе «святых». У князя Добринского, худого старика с бакенбардами, за головой сиял такой же круглый нимб, как у Николая-угодника.