Чтение онлайн

Гуляш продолжает работать — покачивается над колодой, сгибается и разгибается.

— Жалко мне тебя, Яша, а чем помочь?

Яшка визжит в отчаянии и злобе:

— Не женюсь! Мне девок хватит. Я его старый блуд прикрывать не желаю!

Гуляш кинул на перекладину выскобленную овчину.

— Верно, верно, я бы тоже так сказал! — Он вглядывается в маленькое, словно банное, оконце. — Ну вот, идет мой хозяин, а твой отец. Сейчас он тебя женить начнет. Не обессудь. Я тут ни при чем.

Войдя, Филипп подозрительно оглядывает их. Гуляш непроницаемо равнодушен. На лице Яшки пылают красные пятна.

Филипп подсаживается к сыну, ласково кладет руку на колено ему, смотрит в лицо:

— Ч-чего невеселый?

Яшка, отвернувшись, молчит.

Филипп покряхтывает, трет грудь, бока, словно внутри тесно, по-прежнему ласково продолжает:

— Сынок, у меня к тебе сурьезный разговор. Григорий — человек свой, с-семейный, я при нем… Ж-жениться тебе надо.

— На ком? — дерзко и вызывающе вскрикнул Яшка.

— Дай отцу сказать. Или не терпится узнать, — пробует пошутить Филипп. — В холостых гулять долго — вред! Девку теперь за тебя мудрено сосватать. Ты себе Анкой с-славу запачкал. Я забыл об этом, а люди помнят… Тут вдова одна есть — молодая, приглядистая, не бедная…

Не дав ему кончить, Яшка вскочил с овчин, крикнул возмущенно я яростно в лицо отцу:

— На своей портомойке! На Фимке! Ага! Я знаю! Старый грех хочешь сыном покрыть? Чтоб на двух кроватях спала? Ты… ты… палач, а не отец!

Филипп тоже поднялся. Лицо у него стало багрово-синим. Он просипел, дергая ворот рубашки:

— От тебя вином р-разит, мерзавец!

Бросив работу, Гуляш смотрит на них, полузакрыв глаза. Потом он тихо подобрался сзади к Яшке и ловкой подножкой сшиб его на пол. Не ожидая столь предательского удара, Яшка свалился вниз лицом, забарахтался, как молодой баран перед заколом. А Гуляш, тяжело придавив коленом ему поясницу, поднял на Филиппа преданные глаза и сказал:

— Он на тебя, хозяин, с кулаками лезет, поучить надо… Лежи, Яков, лежи, нельзя так…

Филипп степенно снял со стены ременную супонь и, скинув картуз, широко перекрестился.

— Прости, господи, — не чужого бью, а родного жалую…

Стегает он Яшку, сильно и раздельно взмахивая рукою, с каждым ударом приговаривает:

— Это — за гулянки с Анкой, давно уж с-собирался!.. Это — не дури… Это — слушайся… Это — за то, что жену тебе подыскал, а ты неблагодарен… С нареченной вас! — сказал он, стегнув в заключение. Аккуратно повесил ремень на прежнее место и, уходя, сказал: — Люб-бя бью. Не опамятуешься — еще получишь.

Гуляш стоял, облокотясь о колоду, спокойный, невозмутимый, словно ничего и не произошло.

Яшка вскочил, вытер лицо, но еще больше измазал щеки меловой пылью. Перепачканный, растерзанный, он все еще не может понять выходки Гуляша. Хватаясь за бока и спину, он говорит растерянно и горько:

— Это такая у вас ко мне дружба, Гриша? Как кутенка повалил… Ремнем, лежачего!.. Да что мне — восемь лет?..

Гуляш обхватил его за плечи, усадил на овчины и сам опять опустился рядом.

— Ты пойми, — объясняет он, — мое дело подневольное. Хозяин раньше еще велел так сделать: «Помоги Яшку поучить, один, пожалуй, не совладаю». Конечно, не совладал бы. А ты теперь знаешь, какого от отца добра ждать. — Помолчав, он удивленно сказал: — Одного не понимаю: как ты, сам хозяин, — и терпишь?

— Хорошо, я с ним посчитаюсь, — бормочет Яшка.

— Месть ни к чему, — урезонивает Гуляш. — Я бы по-другому сделал.

— Как?! — вскинулся Яшка.

Гуляш молчит, что-то соображая. Потом решительно сдвинул кубанку на затылок.

— Ладно, говорить так говорить… Тебе бы такую жизнь, как я видел. Отец был у меня лошадиный прасол, крут, на манер твоего. Сам гулял, мне ходу не давал. Я у него у пьяного из кармана бумажник потянул… — Ноздри у Гуляша вдруг расширились и заходили, руки задрожали. Он едва справился с собой. — Ну вот… и махнул я в город! А что было в городе, Яшенька! Дым! Разве там такие девки? Разве там такое вино? Губы мерзнут от городского вина! — Он устало поднялся с овчин. — Не повезло мне! Теперь вот в работниках… Другим везет… Вот тебе бы попытать…

И Гуляш, будто опомнившись, строго кончил:

— Ты не думай! Это я про себя рассказываю. Ты — как хочешь. Я тебе не указ… Обедать хочешь? Пойдем…

Яшка не отозвался, остался сидеть на овчинах. В раздраженном его мозгу будто шмели гудят; на сердце уж не обида, а ярость против отца. «Пожалуй, правду говорит Григорий». Но он еще не все понимает. Чего ждать в Усладе? Что впереди? Отца не нынче-завтра скрутят. Самое лучшее — вышлют. С ним, что ли, судьбу делить? Пусть ищет дураков! Сгинуть, пропасть! Спрятаться среди людей в другом, шумном, незнакомом месте. Вот как дядя Егор. Умница! Небось широко живет. Не к деревенским вдовам ходит, не водку хлещет… Ладно, всего сразу не решишь. Пока что выпить надо.

Заперев овчинную, Яшка направляется к содержателю пивной, к утешителю всех горестей, старому Захару Степановичу, бывшему кабатчику, которого прозвали в Усладе Вахлай Стаканович.

Выпить Яшке у Вахлая не пришлось. Он только заглянул в освещенное окно, сейчас же отпрянул и подался обратно.

В пивной — «три святителя», братья Каплины, а с ними бывший председатель Совета Алексей Окулов, и больше никого. Устало тикают стенные ходики с изображенным на циферблате видом Афонской горы. Уныло свесилась на стойке труба сломанного граммофона. Сам Вахлай Стаканыч дремлет между тепло натопленной печкой и прилавком. Окулова и раньше часто поили, и сегодняшнее угощение Вахлаю не в диковинку.

Братья своей рукой берут из корзинки бутылки с пивом и ставят их на стол, сильно стуча донышками. Выпили они не меньше, чем бывший председатель, но не опьянели, только на покрасневших лицах выступил пот. Изредка старший, Гурий, сердито мигает младшему, Авиве, и тогда тот развалистой медвежьей походкой идет к Вахлаю за полбутылкой водки. Под столом он передает полбутылку среднему, Самону, который умнее и бойчее обоих братьев. Самон незаметно подливает Окулову водку в пиво.

Вид у Окулова очень жалкий. Его курчеватые белокурые волосы развились и прилипли ко лбу тоненькими бессильными змейками; глаза налиты оловянной мертвенностью, красные губы распухли, язык стал неповоротлив. Неверной рукой Окулов ловит на столе стакан, отвратительно морщась, пьет, потом судорожно ловит воздух широко раскрытым ртом. С трудом ворочая непослушным языком, он задает братьям один и тот же вопрос: