Чтение онлайн

На вечеринке они сидели рядом. Семен подсел было к ним, спросил:

— Ну, разведчики, нашли что-нибудь?

Сергунька начал, как геолог Аверьянов, поднимать и опускать свои тонкие брови, заговорил ломким баском:

— Тихон Викторыч ждет, когда сойдет снежный покров. А пока визируем на местности…

Груня слушала, кивала, перекладывала тяжелые косы с одного плеча на другое. Пастух покашливал, то подбирал под стул, то вытягивал длинные ноги. И вдруг почувствовал себя среди молодежи слишком взрослым, одиноким, посторонним. Прежняя тоска засосала сердце. А тут еще Груня шепнула Сергуньке:

— Пройдем кадриль.

Семен встал и зашагал к двери, проталкиваясь среди танцующих.

Вечеринка длилась своим чередом. Потом Сергунька провожал Груню. Впрочем, трудно понять, кто из них кого провожал.

— Вон у этого плетня простимся — и ты уж иди, а то дома тебя заругают, — говорил Сергунька.

— Хорошо, — соглашалась Груня.

У плетня они стояли несколько минут, молча держась за руки. И когда Сергунька, вздохнув, поворачивал обратно, Груня, не выпуская его руки, тоже шла, говоря:

— Вон до этого колодца…

— Ты же забоишься потом.

— Нет, не забоюсь.

Домой Сергунька попал к первым петухам. Его очень удивило, что в избе еще не спали, горел огонь. Раздеваясь на кухне, он видел, что мать с отцом сидят за столом, оба серьезные, вроде как поссорились. Этому трудно было поверить. Лукерья Фоминична — женщина дородная, громогласная, — хоть и командовала в доме, но в спорах всегда уступала Самсону.

— Пастуху легко торопить, — громко сказала мать, продолжая начатый разговор, держа руки сложенными на животе, — у него, кроме кнута, ничего нет.

— А у нас полон двор добра, — усмехнулся отец.

— Мы все же давнишние жители.

Усаживаясь за кухонный стол поужинать, Сергунька проворчал: «Все обсуждают».

— Замечательные жители, — доносился язвительный голос Самсона. — Вот эти сапоги с разводами я подшил четырнадцатый раз. И ношу их по торжествам. А Сергунька впервые в жизни обновку надел, да и то своим горбом добыл.

— Кто же виноват, что у тебя в карманах не держится?

— Не держится потому, маманя, что карманы худые. — При серьезных разговорах Самсон всегда называл жену маманей. — Худые оттого, что мыши прогрызли, грызть им в нашем доме больше нечего, разве тараканов, но мышь таракана не употребляет, так как он у нас тоже неизвестно чем кормится. Значит, рассуждая, дойдем мы с тобой до бога, до царя, до Филиппа Парфеныча…

— Понес, — сердито отозвалась мать. — Какой там царь? Ты же сам теперь начальник. Получишь жалованье — и купи сапоги.

— А дальше?! — в волнении закричал Самсон, и Сергунька уже знает, что сейчас отец выщипывает волосы из бороды. — Что ж я, не думал об этом по ночам?.. Ну, надену я новые сапоги, приду в Совет, рассядусь, достану печать, назовут меня не Хрящом, а Самсоном Федулычем… На будущий год другого Самсона выберут. У нас теперь так. И куда я пойду в новых сапогах? Далеко ли дойду?

— Куда люди, туда и ты.

— Ага! — еще громче вскричал Самсон. — А я тебе про что? Люди знаешь куда стремятся? И не могу же я все село задерживать. На меня смотрят, меня ждут… Вот мы сейчас делегата спросим…

Но Сергунька уже стоял на пороге горницы, вытирая ладонью губы.

— Мое слово будет такое, — хмуро сказал он, — если вы тут еще целую неделю будете обсуждать, самостоятельно уйду к Конушкину в артель. Я не могу из-за вас на комсомольских собраниях краснеть.

— Так, так! — Самсон удивленно схватился всей горстью за бороду. — Может, ты и жениться самостоятельно надумал?

— Жениться еще не надумал… — Сергунька помолчал и, покраснев, заявил со всей решительностью: — А с девушкой с весны гуляю. Все об этом знают, кроме тебя.

— С кем же ты гуляешь?

— С Груней Пилясовой.

— Распрекрасно… Может, ты сейчас отца за волосы схватишь?

— Не говори пустяков! — рассердился Сергунька.

— Значит, решили вы с Груней голь на голь помножить, чтобы нищета получилась?

— Никакая мы не нищета! — Голос у Сергуньки сорвался и зазвенел по-мальчишески. — У нас дорога ясная. Мы учиться пойдем. Теперь нефтяники потребуются.

Самсон озадаченно поглядел на Лукерью Фоминичну. А та как сидела сложив руки на животе, с чуть открытым ртом, так и осталась, не находя, что вымолвить.

— Чему же вы, сороки-вороны, учиться будете? — допытывался Самсон. — Ведь после трехклассной и грамоты не нюхали.

— Мы уже сговорились. Олимпиада Павловна подготовит, Тихон Викторыч поможет, и осенью — на рабфак.

— Это что же за школа? Вроде высшей математики?

— Вроде.

Самсон встал, прошелся по горнице, тяжело волоча ноги, обутые в валенки. А когда повернулся, то слеза стояла в его когда-то голубых, теперь выцветших глазах.

— Значит, прощай, делегат?

— Не называй меня делегатом, — непримиримо сказал Сергунька. — Я тебе не парнишка.

Самсон вгляделся в сына, словно впервые увидел после долгой разлуки. И в самом деле вырос. Это новый пиджак так преобразил его. Самсон перевел взгляд на жену. У нее на лице — та же самая дума. Он недоуменно передернул костлявыми плечами.

— Чего же не годится прозвище? Самое по теперешнему времени.

— Хватит с меня, что отец почти всю жизнь с кличкой гулял.

— Так моя-то плохая была.

— А я и хорошей не желаю. У меня имя человеческое есть.

Самсон помолчал, качнул головой, встряхнул жидкими волосами.

— Может, тебе, Сергей Самсоныч, бритву мою солдатскую преподарить? Пора уж, а? Она еще не совсем источилась.

— А ну тебя с болтовней.

Сергунька вернулся в кухню, накинул полушубок и вышел на улицу. Время было далеко за полночь. Но почему-то думалось Сергуньке, что Груня все еще стоит там у колодца, зябнет и ждет. И он не шел, а бежал по улице.