Ледолом
Шрифт:
— Лучше зашей себе в шапку, — ответил Семен, — пригодятся, когда сидеть будешь…
— Пастух! — строго воскликнул кооператор, его густые рыжие брови взлетели вверх, глаза вспыхнули нехорошим огнем. — Тебе деньги дают, а не горшечны черепкам. На ноги встанешь! Овцам бросишь пасти. Еще прибавить можем.
— Мне с деньгами без дела скучно будет.
— Даем без свидетелей. Дело чистое.
— Кабы свидетели были, я с тобой по-другому бы и говорить стал: за ворот да в ящик…
— Еще одно умное слово сказал, — похвалил Гафаров. — Чего же ты хлопотом занимался? Ну, хорошо. Поверим — я сяду: ты с Тулуповым на мою торговлю актам писал. А где на других людей свидетели? Был один, бог его в колодец затолкал…
Во время этих слов Гафаров как-то боком, воровато проскочил мимо пастуха и неловко задел его локтем.
— Где у тебя на других моих дружкам свидетели? — дрогнувшим голосом переспросил Али.
— Еще язык найдется.
Гафаров равнодушно махнул рукой:
— Говор про старым сторож ведешь? Ну-у, плоха надежда!
Семен подумал, что Федосеич, вероятно, уже едет из Стожаров домой, и весело ответил:
— Этого вы не укусите. Он не в таком уме и возрасте, чтобы с плохими товарищами ночью мимо колодцев ходить.
Гафаров еще раз прошелся по комнате и вдруг, остановившись против пастуха, грозно спросил:
— Значит, не будешь брать?!
Пастух надел картуз:
— Нет, зря разорялся ты…
— Ну, ну… твоим глазам виднее! — Кооператор подошел к переборке, тихо побарабанил в нее пальцами. — Хотел тебе хороший жизням дать, добром взять, не хочешь — придется силам совать…
На стук из-за переборки тихой, крадущейся походкой вышел Игнатий Тараканов. Он озабоченно надел на нос очки и хлопнул брезентовым портфелем по столу.
— Молодой человек, — заговорил он торжественно. — Мне очень и очень жаль вас, как сына родного жаль. Однако вы сами себе счастья не хотите…
Тараканов сел к столу и с тяжелым вздохом расстегнул портфель.
— Ну, что же, будем актик писать! Али Хусаиныч, дай-ка чернильцу. Ручка и бумага всегда при мне…
Пастух растерянно переводит глаза то на одного, то на другого. Он чувствует, что-то страшное происходит, но никак не может понять, в чем дело.
— Червончики-то у нас, — продолжал Тараканов, — меченые — все номерочки переписаны. Ныне за вымогательство ох как по головке не гладят. — Разглаживая лист бумаги, Тараканов из-под очков пытливо взирает на пастуха и убедительно говорит: — Последний раз прошу — добром поделаться надо. Вы при пиках остались. Сейчас писать начну…
От напряженного раздумья лоб у Семена покрывается мелкими каплями испарины, а на темном лице проступают ярко-красные пятна. Вдруг он вздрогнул, сунул руку в карман, торопливо и испуганно пошарил там. Тараканов страдальчески морщится, соболезнующе кивает головой, раскалывается мелким дряблым смешком:
— Тут, тут!.. Иль забыли, куда клали? Правой ручкой в правый карман…
Пастух выхватил из кармана белую пачку, аккуратно крест-накрест перевязанную черной ниткой, ошеломленно повертел ее в пальцах.
— Они, они самые-с, — дряблым смешком рассмеялся Тараканов. Затем позвал: — Дедушка Никиша! Никита Родионыч, пожалуйте-с сюда. Честь имею представить, — слегка поклонился Тараканов пастуху, — второй свидетель вашей денежной взятки в сто двадцать пять червонных рублей.
Выйдя из чуланчика, Никиша завизжал:
— Взял! Прельстился на деньги, сатана! Другим яму рыл, сам в нее попался!..
Тараканов постучал о стол концом ручки:
— Без крика, без крика.
Семен все еще мнет в пальцах сверток. Потом, словно обожженный, отбросил его в дальний угол. Кровь хлынула к лицу, залила красной пеной глаза. Качнувшись, он шагнул к Тараканову, пытаясь что-то сказать сквозь отрывистое свистящее дыхание.
Игнатий, держась за спинку стула, медленно приподнимается с места.
Пастух неожиданно прыгнул к нему. Левой рукой схватил Игнатия за ворот, а ладонью правой яростно хватил по щеке. Тараканов запрокинулся, посинел.
Перехваченным от злобы голосом пастух прохрипел:
— Змеиная шкура!.. Ты кого, зеленый ящер, судебным кодексом стращаешь? Я за него готов кровь пролить! Кишки из тебя по нитке вымотаю! Дыханье выжму! Гад!
Под следующим ударом тонко зазвенели разбитые очки, Игнатий грохнулся вместе со стулом. Первым опомнился рыжий Гафаров. Он весь ощетинился и, спрятав за спину гирю, тяжело задышал, подкрадываясь к пастуху.
Тот отскочил и, дрожа, прислонился к печке. Рванул из-за пояса брюк наган, щелкнул предохранителем, заорал:
— Брось гирю! Стену мозгами измажу…
Дедушка Никиша икнул от страха и, поджав брюхо, медленно осел на пол.
Гафаров положил гирю на стол и спрятался за самовар.
Пастух сунул револьвер за очкур, перевел дыхание.
— Счастье ваше, что в драку не ввязались! Всех бы к матери друг за дружкой пустил. Трех таких гадов пришить! Да тут под ответ с песней можно идти!.. — Он весело крикнул Гафарову: — Ну, вылезай из-за самовара, видишь, други твои расклеились…
Широкой своей походкой он вышел и хлопнул дверью так, что, жалобно дребезжа, запрыгала на столе посуда.
Поднявшись, Тараканов налил дрожащими руками крепкого, до черноты, чаю, залпом выпил и последним глотком шумно прополоскал горло. Потом, кряхтя, начал искать на полу разбитые очки, в то же время жаловался:
— Дело не умеете делать! Пропадешь с вами, сгниешь в тюрьме с такими помощниками. — Он вскочил, злобно запрыгал около Гафарова. — какой уговор был, рыжая морда? Тебе чего надо было делать в случае скандала?!
Кооператор виновато поправил тюбетейку на бритой голове.
— Кричать надо было, чтоб народ бежал! Не мог, страх напал.
— Засудит он нас теперь, — причитал дедушка Никиша.
Тараканов застегивал портфель.
— Не засудит! С его стороны свидетелей не было. Однако — дураки-с!.. Ты, торгаш! — крикнул он Гафарову. — Портвейну хоть, что ли, догадайся налей!
Выбравшись от Гафарова, пастух в темноте прямиком лезет через сугробы, возбужденно разговаривая сам с собою: