Ледолом
Шрифт:
Вслед ушедшему сыну Самсон сказал:
— Хорош, чертенок!
Лукерья Фоминична ответила:
— Что же ты родному сыну другого слова не нашел?
Помолчали. Керосин в лампе кончился. Фитиль чадил, потрескивал, огонек садился.
— Как же порешим? — спросил Самсон.
И Лукерья Фоминична проговорила со вздохом:
— Уж куда люди, туда и мы.
Сегодня суббота, вечер банный. Народ разошелся из Совета раньше обычного. Остались только Дерябин с Семеном да рыбак Евграф Пилясов, который все пристает к Самсону с вопросом, скоро ли тот созовет организационное собрание желающих записаться в артель. Евграф подозрительно настойчив, — должно быть, его подучил наседать Конушкин.
— Ты чего торопишься? Тебе воду, что ли, пахать? — отговаривается Дерябин.
Подмигивая правым глазом и дергая щекой, Евграф объясняет:
— Мне же надо кому-то рыбу сдавать. Не Филиппу буду кланяться.
— Уймись. Завтра, в воскресенье, созову. Приходи, сватушко любезный.
— Не рано ли в сватья напрашиваешься? — сердится рыбак.
— Да уж нас с тобой не спросят.
Семену скучноват этот разговор, для него артель — дело решенное. Он срывает с численника три старых листка.
— Пятый день пошел… Теперь наш старый кочедык Федосеич, должно быть, уж нагулялся в Стожарах, домой собрался. Позабыл наказать, чтобы обратно подводу потребовал. Неужели сами там не догадаются?
Евграф мигает еще сильнее, лезет рукою за надорванную подкладку пиджака, что-то шарит там, нагибая тонкую шею. Маленький, тщедушный, он в эту минуту очень похож на общипанного подросшего гусенка.
— Что, зудит? — подшучивает Дерябин. — Или тля какая завелась?
— Деньжонок немного зашил, — серьезно говорит Евграф, — да вот рыбий мех подпоролся, боюсь, не потерялись бы…
Самсон складывает бумаги. Пастуху тоже нечего делать в Совете, и он отправляется на свое дежурство к Анкиной избе.
На углу кооператива, у фонаря, стоит Али Гафаров, словно поджидая Семена. Узнав пастуха, он идет навстречу, берет его за руку и, пряча жадные глаза, говорит:
— Заходи на одну полминутку: в актам ревизии неправильность видна. Мы подписывать не хотим…
Пастух испытующе глядит на него, но Али отворачивается.
— Напиши в конце акта, с чем ты не согласен. А я тебе не гость, — отвечает Семен.
Гафаров, вскинувшись, порывисто прижимает руку его к своей груди и горячо шепчет:
— Прошу тебя — зайди! Чего бояться будешь?
Пастух вырвал руку.
— Мне за себя бояться нечего. Иное дело, — пока буду сидеть у тебя, за других страшно…
— Вот тебе мое слово — и за других не будет страшно!
— Верно ли? — с ударением спросил пастух.
— Разве мы о двум головам? Если бы ты меня угадал, неужели бы я стал звать?
— Ты-то не о двух головах — это верно! Зато у всех у вас одни руки. Ты начнешь со мной разговаривать, а в это время руки будут преступное творить.
Гафаров сверкнул глазами:
— Зачем обижаешь? Если головам просят зайти, значит, рукам воли не будет дано. — Он забежал вперед, поклонился: — Прошу!
Пастух пошел за ним к двери:
— Эх, и дорого тебе эта игрушка въедет, если чего…
По крутой темной лестнице они поднимаются в надстройку над кооперативом, где живет бывший бакалейщик Гафаров.
В большой чистой комнате никого нет. Горит лампа-«молния», на столе шумит начищенный самовар; на тарелках — конфеты, пряники, отварная малосольная рыба, бутылка красного вина.
Гафаров снял каракулевую шапку, остался в тюбетейке на бритой голове, пригласил:
— Не побрезгуй. Наш обычай — гостям поить, кормить. Свой ханум на стол собирал.
Пастух присел подальше от стола.
— Брезговать мне, Али Хусаиныч, нечего: не в хоромах — в поле рос. Однако не во всяком месте пить-есть надо: как бы с животом чего не приключилось.
Гафаров устало сказал:
— Мы этим не занимаемся… Брось кусаться.
— Выходит, колодезная водица — вернее, чем самоварная, — не унимался Семен.
— Мы разве виноваты, что он колодезнам воду от сорокаградусной не отличил? Зря намек делал!
— Вниз головой поставят, поневоле не отличишь…
Гафаров промолчал, начал копаться в висевшем над столом шкафчике. Пастух разглядывал на стенах картины и карточки. Али вдруг оторвался от шкафчика, подбежал к Гасилину, нагнулся к лицу его, прошептал с прежним жаром:
— Сколько брать будешь?
Пастух откачнулся, встал со стула.
— Вон у тебя какая неправильность в акте! Не на того напал. Дорогой и непродажный. Совесть для себя держу — продажной нет.
— Мы ведь не с пятеркой, не с трешницам. Мы не к Тулупову Авдейке — к тебе идем. Много дадим!
— В складчину, значит? — усмехнулся Семен.
— В складчину или как — тебе тьфу! Тебе считать только надо. Сердце, зачем будем ругаться? Мы хотим друзьями быть! Считай… — Он выхватил из кармана пачку, завернутую в белую бумажку, аккуратно перевязанную черной ниткой.
Пастух отступил на несколько шагов.
— Неправильно, Али Хусаиныч. Я думаю — надо знать, чьи деньги; если свои даешь, один ответ будешь держать, а если украденными делишься, ответ другой — покрепче…
— Брось меня подкорять, — примиряюще сказал Гафаров. — Мы не на суде.
— Не довелось бы на суде. Хотели тебя помиловать, да уж теперь, видно, не придется.
— А мы не хотим на суде. Деньги даем, с деньгами дружбу даем. Хорошо жить будешь! Не пойдем мы судиться.
— Не пойдешь — поведут да еще провожатого дадут.
Гафаров помолчал и сказал фальшиво веселым голосом:
— Хвалить надо. Молодца! Коммерсантам! Торговаться умеешь. Сперва напугаешь, потом цену назначишь. — Он опять покопался в шкафчике. — Сотням мало?.. Вот еще одну четвертную кладем.