Чтение онлайн

Чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее ветер, и вонь гнили усиливается. Хороший признак того, что мы движемся в правильном направлении. Я плотнее запахиваю пальто, и Генри делает то же самое. Папина одежда в стирке, и Генри снова в своей одежде восемнадцатого века. Если дядя Джо застанет нас вместе, я буду вести себя так, как будто Генри — просто ещё один путешественник, которого я нашла, как будто я никогда не видела его до этого момента.

Мы блуждаем по тропинкам, делая различные повороты и изгибы. Возвращаемся назад, когда по относительному состоянию деревьев становится ясно, что мы идём не в ту сторону. Мы следуем за болезнью, как за хлебными крошками.

— Винтер, — говорит Генри по истечению нескольких часов, и я уже начала терять надежду. — Смотри.

Под изогнутым корнем, наполовину скрытым почерневшей листвой, поблескивает изящное золотое ожерелье с сапфировой подвеской.

— Это моей матери, — шепчет Генри, охваченный благоговейным страхом.

Он протягивает руку, чтобы схватить его…

— Нет, — я хватаю его за руку, отводя её назад. — Оно в стороне от тропинки. Ты не можешь его получить.

Генри выгибает бровь.

— Помнишь, я сказал, что эликсир делает меня более похожим на Древних, чем ты думаешь?

Да, но собирать брёвна с края тропинки — это совсем не то же самое, что на самом деле сходить с тропинки.

— Генри…

Он переступает через бревно, его ноги хрустят по траве и опавшим листьям на другой стороне, и моё сердце подпрыгивает к горлу. Я крепко зажмуриваю глаза.

Он хихикает.

— Винтер, — говорит он, его дыхание щекочет мне ухо. — Со мной всё в порядке.

Я открываю глаза. Он уже вернулся на тропинку, держа в руках ожерелье. Он переворачивает его, осматривая.

Я пытаюсь поддразнить его, говоря:

— Ты не типичный путешественник, не так ли?

Но слова застревают в моём сжатом горле, как ил.

Он с удивлением смотрит на ожерелье.

— Они были здесь.

Мы ищем другие их признаки, но ничего нет. Только ожерелье.

— По крайней мере, мы знаем, что находимся на правильном пути, — говорю я. — Давай продолжим.

Я веду Генри в самую глухую часть леса, недалеко от границы моей территории. Здесь меньше порогов. На табличках над ними написаны старые названия, некоторые на языках, которых я никогда не видела. Есть крестики, перечёркивающие названия, как и другие пороги, которые навсегда закрылись, и внезапно мне снова десять, и я впервые наблюдаю, как один из них закрывается.

* * *

Прошло два месяца с тех пор, как мои уроки официально начались. Я была в лесу в общей сложности три раза и дважды наблюдала, как папа возвращал путешественника. Когда я вхожу в лес, странные синие жуки-молнии прижимаются к моему лицу, ветер, создаваемый их крыльями, мягко вибрирует на моих щеках.

Папа говорит:

— Похоже, они тебе понравились.

Но он хмурится, когда говорит это, и я чувствую, что сделала что-то не так.

Мы углубляемся в лес. Мои ботинки скрипят и хрустят при каждом шаге. Папины ботинки вообще не издают шума. Он говорит мне, что я должна этому научиться. Молчать, когда другие не молчат. Слушать, когда другие игнорируют.

Зелёные стебли прорастают из грязной земли по обе стороны тропинки. Приближается весна, и, как и в любое время года, у леса есть своё собственное представление о том, как он должен выглядеть. Зелёный цвет неоновый, такой яркий, что режет глаза, а воздух пахнет приторно свежим, как высушенные простыни.

— Сколько времени? — спрашивает он.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Было бы проще, если бы папа разрешил мне носить часы, но об этом говорилось на первом уроке. В тот первый день в лесу я надела свои любимые часы от Бетти Буп. Стрелки, которые выглядели совершенно нормально до того, как я переступила через наш порог, завращались, как вертушка в ветреный день. У меня от этого закружилась голова. И когда мы вышли из леса, стрелки перестали вращаться и больше не заводились. Мама отнесла часы трём разным мастера, и никто из них не мог понять, что с ними не так.

— Это были её любимые часы, — подслушала я, как мама говорила папе, пока я пряталась наверху лестницы. — Ты должен был предупредить её.

— Она должна увидеть это сама, — сказал папа. — Она должна знать.

Теперь я прислушиваюсь к своим инстинктам и говорю:

— Сорок шесть минут?

— Сорок три минуты шестнадцать секунд, — он одаривает меня улыбкой, которая становится всё более редкой. — Но ты всё ближе и ближе.

Он подводит меня к порогу. Я знаю, что это древнеегипетский, но не знаю, что там написано. Я только что добавила к своим урокам иероглифы и иератические письмена.

— Фивы, — отвечает папа на мой незаданный вопрос. — Сорок один год до нашей эры.

Он достаёт из кармана красный фломастер и рисует большой крестик над названием.

— Что ты делаешь?

— Этот закрыт. Это помогает мне следить за ними.

Я помню, как он рассказывал мне об этом утром в день моего рождения, когда кружка клюквенного сидра согревала мне руки, но я впервые вижу это на самом деле.

— Это очень приятно — вырубить ещё один, — говорит он. — Ты так не думаешь?

— Наверное.

— Может быть, когда-нибудь они все будут вычеркнуты, и мы больше не будем здесь торчать. Мы могли бы переехать куда-нибудь в тёплое место. Может быть, Флорида или одна из Каролин. Мы могли бы жить на пляже, и каждый вечер есть свежие морепродукты. Тебе бы это понравилось, не так ли?

Я улыбаюсь, хотя мы оба знаем, что этого никогда не случится.

— Да. Звучит заманчиво, пап.

Он кладет фломастер в карман и хлопает в ладоши. Наклоняет голову набок. Прислушивается. Всегда слушает.

— У нас гости.

* * *

Воспоминание исчезает в моём сознании, как призрак. Я подхожу к порогу, провожу пальцами по крестику, который перечеркнул Лондон, 1066. Он тёмный, почти коричневый. Совсем не похоже на фломастер, которым пользовался папа.

— Овечья кровь, — говорит Генри.

— Откуда ты знаешь?

Он переминается с ноги на ногу.

— Дневники. Существует особый ритуал, который страж обязан соблюдать, когда порог закрывается навсегда. Разве твой…