Лес
Шрифт:
— Боюсь, ты ошибаешься, — говорит он. — Боюсь, это только начало.
ГЛАВА XXXV
Когда мы возвращаемся, у мамы в духовке стоит жаркое. Генри оценивающе втягивает носом воздух. Мама обещает, что приготовит ему тарелку и украдкой принесёт её ему. Мы обе решаем, что будет лучше, если Генри не будет ужинать с нами — Мер будет серьёзно смущена, если мама позволит мальчику, который провёл предыдущую ночь в моей комнате, поужинать с нами, как будто это было совершенно нормально, и это, вероятно, приведёт к тому, что Мер задаст несколько очень неудобных вопросов позже. Впрочем, Генри не возражает. Как только он снимает обувь в прихожей, он исчезает в кабинете, чтобы найти дневник Уильяма Пэриша, а затем берёт его наверх, в мою комнату, чтобы почитать. Мама согласилась, что он может остаться там, пока Мер здесь, но сегодня он будет спать на диване.
Вскоре после этого прибывает Мер. Её глаза расширяются, когда я открываю дверь.
— Итак, ты наказана на всю оставшуюся жизнь? — шепчет она.
— Не столько наказана, сколько связана контрактом.
— Повезло. Если бы мои родители нашли мальчика в моей комнате, меня отправили бы в монастырь быстрее, чем ты успеешь произнести «пояс целомудрия».
— Пойдём, — говорю я, ведя её в гостиную. — Давай приступим к работе.
Спустя час занятий и перекрестного допроса о том, что мы с Генри делали и чего не делали прошлой ночью, мама зовёт нас в столовую на ужин. Мер набрасывается на ростбиф и дважды запечённый картофель так, словно это её последний приём пищи. Она говорит с мамой о школе, а мама говорит с ней о работе и снова пытается склонить её к изучению археологии, когда она поступит в Огайо.
— Они не собираются брать меня, — говорит Мер. — У меня слишком низкий балл, а мои оценки по практике были намного ниже среднего.
— Ну, вот почему Винтер и помогает тебе. Не так ли, Вин?
— Хмм? О. Да.
Я отключилась от всего вечера, думая о лесе, о том, что случилось бы с Генри, если бы светлячки не добрались до него вовремя, или если бы Варо осуществил свою угрозу остановить их. Могу ли я вообще доверять возвращению в лес теперь, когда моего самого большого союзника — солнца — могут лишить меня в любой момент? Теперь, когда Варо дважды вторгся в мои мысли?
Я тоже думаю о папе. Я знаю, что надеяться небезопасно, но я не могу не задаваться вопросом… Узнали ли родители Генри что-нибудь новое об исчезновении отца? И если они всё ещё живы, просто в другом месте и времени, значит ли это, что есть шанс, что папа тоже всё ещё жив? Смогут ли они помочь мне найти его, если это так?
И я думаю о Джо. Неделю назад — чёрт возьми, день назад — я бы позвала его, когда Варо забрал у меня солнце. Рассказала бы ему обо всём, что произошло, и доверила бы ему справиться с этим. Но Генри прав — мы не знаем, кто на чьей стороне, и пока мы этого не узнаем, пока всё это не достигнет апогея и сторонники Варо не будут вынуждены раскрыть себя, Джо должен быть таким же подозреваемым, как и все остальные.
Я пытаюсь выбросить эти мысли из головы, зная, что вредно так долго и упорно думать о вещах, которые находятся вне моего контроля, но в итоге я просто думаю о парне в моей комнате. То, как его пальцы касались моей щеки прошлой ночью, его губы в нескольких сантиметрах от моих. То, как он смотрит на меня, как будто я сильная, умная, независимая и завораживающая. То, как он двигается, грациозно, но целеустремлённо, является сочетанием его аристократического воспитания и дней, которые он проводит, работая бок о бок с фермерами-арендаторами на своих полях.
— Мне нравится работать руками, — сказал он маме сегодня днём, пока я рылась в холодильнике в поисках масла и сыра. — Кроме того, это моя земля. Каким бы я был смотрителем, если бы просто проигнорировал это и позволил всем остальным справляться с этим?
Он потрясающий, ответственный и удивительный, и есть какая-то часть меня, глубоко внутри, которая шепчет каждый раз, когда я смотрю на него: что, если? Это опасное начало вопроса. Что, если бы всё могло быть по-другому? Что, если бы он мог — я не знаю — переехать сюда, в этот век, со своей семьёй? Если его родители действительно могут жить в любой период времени, который они выберут, то почему Генри не может? Конечно, он не Древний, и если Генри не проживёт свою жизнь в восемнадцатом веке, это может иметь серьёзные последствия, но действительно ли это должно стоять на пути настоящей любви? Если верить сказкам, у меня должен быть свой принц, и я тоже смогу удержать пространственно-временной континуум от взрыва.
«Смирись с этим, Вин, — говорю я себе. — Он уйдёт, хочешь ты этого или нет. Ты знала это с самого начала».
Но я не готова его отпустить. Боже, насколько это эгоистично? Мы выяснили то, ради чего Генри пришёл сюда. Мы отследили его родителей, и у нас есть все основания полагать, что они живы и что у них есть информация об отце. И я так счастлива этому, счастливее, чем была за последние двадцать месяцев и шесть — почти семь — дней, но представляя, что Генри больше нет здесь…
Это всё равно что представить, что ещё одна частичка меня навсегда потеряна в лесу.
* * *
— Ну что, ты влюблена в него?
— Мер!
— Она меня не слышит, — шепчет Мередит, переворачивая страницу своего учебника «Алгебра II».
Я бросаю взгляд на маму в столовой, которая оценивает доклады, сидя с красной ручкой в одной руке и массируя виски другой.
— Тебе всё равно не нужно ничего говорить, — говорит Мер, вытягивая ноги. — Это написано у тебя на лице.
Я морщусь от её всезнающего взгляда.
— Это не так.
— Пожалуйста. Итак, когда любовничек возвращается в Нью-Йорк?
Я поднимаюсь с живота и сажусь, прислоняясь спиной к дивану.
— Возможно, завтра.
— Он вернётся, чтобы навестить тебя?
У меня пересыхает в горле.
— Нет.
Она кивает.
— Тогда это объясняет ночевку.
— Мы ничего не делали. Мы просто разговаривали.
Она постукивает ручкой по глянцевой странице, оставляя синие пятна, которые, сдвинься они на дюйм влево, могли очень подпортить ответы на некоторые рабочие вопросы.
— Иногда разговоры могут быть опаснее всего остального, — бормочет она.
Я изучаю её.
— Так вот почему ты постоянно ходишь на свидания?
Она пожимает плечами.
— Если ты не узнаешь парня получше, он не сможет разбить тебе сердце. Он может задеть твою гордость, порвав с тобой, или заставить тебя почувствовать себя идиоткой, когда окажется полной задницей, но он не может заставить тебя влюбиться в него. Нет, если он всего лишь одна лягушка в длинном ряду земноводных, которых тебе нужно поцеловать, прежде чем ты найдешь своего Прекрасного принца.