Чтение онлайн

Боб Гришков полулежал на диване, газета валялась на полу, сам толстяк и жуир возмущенно таращился в потолок. Он набросился на Никиту Ваганова.

— Почему, идиотство, писал статью сам? Какого хрена не передал материал Тимошину? Ты что, не понимаешь, в какое положение ставишь его? Не знает области, проморгал, прошляпил и прочая идаотистика! Ах, идиот, ах, идиотство, ах, идиотика! Нет, ты мне отвечай: подсиживаешь Тимошина? Ты и вправду карьерист?

Никита Ваганов, присаживаясь на подоконник, ответил:

— А ты не ори!

— Ору и буду орать! Зачем ты это сделал без Егора?

Боб Гришков поднял с пола газету, всю изрисованную красным карандашом; саркастически улыбаясь и сам себе подмигивая, он начал квохтать над статьей курицей, увидевшей в небе коршуна.

— Допрос окончен?

— Какое идиотство! Егор может схлопотать большие неприятности!

«И поделом! — спокойно подумал Никита Ваганов. — Журналисту надо заниматься чем-то одним — романом о покорении Сибири или утопом леса!»

Тихая в громкая паника в редакционном коридоре продолжалась. Хлопали двери и гремели мужские голоса, за закрытой дверью — слышно каждое слово — разорялась Мария Ильинична Тихова, в приемной редактора Кузичева читала «Зарю» секретарша Нина Петровна и облизывала острым языком сохнущие от волнения губы — вот какая она была, эта статья «Утоп? Или махинация!». Когда Никита Ваганов вошел в кабинет редактора, Кузичев стоял у окна, барабанил пальцами левой руки по стеклу, мычал что-то лирическое.

— Здравствуйте, Никита, садитесь, пожалуйста.

Помолчали оба. Затем редактор сел на стол, вздохнул:

— Надо готовиться, Никита! Думаю, что Первый вынесет вопрос Пермитина на пленум обкома.

… Спустя десятилетия вспоминая об этом разговоре, Никита Ваганов не припомнит ни одного слова редактора Кузичева, но увидит как наяву хорошую и молодую улыбку на худощавом лице редактора, вместе с Никитой Вагановым выигравшего тяжелую схватку с Пермитиным. Он вспомнит и себя — молодую радость и, простите за банальность, окрыленность человека, который, считая по-крупному, поставил на место Арсентия Васильевича Пермитина — человека, губящего дело зазнайством, невежеством. Статья была опубликована шестого сентября, и в этот же день произойдет еще одно памятное событие: по взаимному желанию, втайне от редакционной челяди, произойдет свидание Никиты Ваганова и Егора Тимошина.

Они встретились у центральной почты, где стояла короткая и широкая скамейка, недавно покрашенная, но отлично просохшая. Было это теплым и лучистым вечером, городской шум стихал, автомобильный поток редел, купола Воскресенской церкви светились фонарями, большими золотыми фонарями, и было звучным все вокруг, словно воздух проредился.

… Итак, они встретились. Никита Ваганов пришел первым, сел на удобную скамью в затишке и стал терпеливо дожидаться Егора Тимошина, имеющего обыкновение опаздывать — везде и всегда. Это говорило о его независимости, умении высоко стоять над обстоятельствами, быть раскрепощенным от рабства современной жизни, суетной и напряженной до фельетонности. На Егоре Тимошине были модные брюки, югославские башмаки, еще летняя рубашка — он держал в руках свернутую трубочкой газету «Заря», которой помахивал по-дачному, с удовольствием. "И этот — актер! — насмешливо подумал Никита Ваганов. — Ну, как не вспомнишь пресловутое: «Мир — театр, люди — актеры…»

— Добрый вечер, Никита!

— Привет, Егор! Садись!

Егор Тимошин не сел. В последние годы он старался похудеть, питался целесообразно, много занимался гантельной гимнастикой, был невысоким, коренастым, широкоплечим; кряж, сказал бы какой-нибудь писатель, работающий над так называемой деревенской темой.

Они молчали.

— Послушай, Егор, может быть, ты мне объяснишь феномен Егора Тимошина?

Он не отвечал, разглядывая маковки Воскресенской церкви, и был таким, словно слышал колокольный звон недавно снятых колоколов. Наконец он свежо улыбнулся и сказал:

— Хорошо, Ваганов, я скажу и все сделаю для твоего душевного комфорта. — Он еще раз улыбнулся. — Пусть будет по-твоему, Ваганов. Ох, как ты далеко пойдешь! Ты даже сам не знаешь, как высоко! — И попросил: — Вспомни потом о старике Тимошине… Впрочем, обо мне-то ты никогда не забудешь. Преступников тянет на место преступления.

— Нам надо все-таки объясниться! — прямо и резко заявил Никита Ваганов. — Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, но мне надо выговориться.

Тимошин разулыбался.

— В этом ты весь, Никита! Тебе надо выговориться, ты не можешь не выговориться — и в этом все дело! И все-таки валяй, устраивай душевный стриптиз, ты и на это горазд.

Как видите, Егор Тимошин понимал роль Ваганова в грозах, что собирались над Сибирской землей, накопитель фактов и фактиков так расположил их, в такой последовательности, что его гороскоп оказался правдивым, как небо, что висело над их головами.

Егор Тимошин сказал задумчиво:

— Значит, ты хочешь признаться, что сделал все возможное, чтобы я ничего не знал об утопе? Ты заткнул все щели в моем кабинете.

Никита Ваганов сухо ответил:

— Роман пишется полным ходом?

— Не так быстро, как хотелось, но пишется, — как ни в чем не бывало вдруг ответил Тимошин. — И теперь, конечно, дело пойдет быстрее… Весь уйду в роман.

Святая простота, доброжелательность, детскость — это, наверное, и есть добродетели таланта, дарования. Никита Ваганов сказал:

— Не сяду я на твое место, Егор.

— Я удивлен. Почему?

— Не сяду! Неужели я должен объяснять все мои поступки? Хочешь быть свободным — дай свободу другим… Одним словом, не сяду.

При этом он подумал о Нелли Озеровой, встреча с которой была назначена двумя часами позже.

Кандидатом в члены партии Никита Ваганов стал легко: его хвалили, выражали надежду на еще большие свершения, советовали не зазнаваться, не останавливаться на достигнутом. Голосовали единогласно, подчеркнуто доброжелательно и торжественно; было видно, что коллеги рады увеличению числа членов партии — это должно было произойти через год. И вот время наступило. Никита Ваганов спокойно съел в редакционном буфете три разных бутерброда, никакого сверхобычного волнения не чувствовал, а скорее всего, наоборот, ждал триумфа. Ведь в этот же день, сегодняшним же утром на «летучке» его безостановочно хвалили.