Чтение онлайн

— Мне не нравится похоронная обстановка! — Он повернул лицо к тестю. — Я не терплю людей, которые сильны потому, что им нечего терять, но сегодня… — Никита Ваганов ухмыльнулся. — Но сегодня у меня есть ощущение сладости этого самого — нечего терять! Поверьте, только нужда заставляет меня, Габриэль Матвеевич, делать то, что я сейчас сделаю. — Теперь он повернулся к жене Нике. — Ты взяла манеру кричать на меня и топать ногами. Думаю, твои родители через стену слышали, как ты это делаешь. Наш брак на грани краха — это следствие твоей барской разнузданности! — И опять к Габриэлю Матвеевичу. — Я немедленно разведусь с вашей дочерью, если она еще раз, каков бы повод ни был, закричит на меня. Даю честное слово!

Ника вскочила, прижала руки к груди. Она заикалась.

— Ты м-м-м-меня бросишь? П-п-п-п-одлец!

Габриэль Матвеевич сказал:

— Сядь! Никита прав. Сядь!

Теща Софья Ибрагимовна покачала головой:

— Моя дочь — дура! Вероника, твой муж — мужчина.

Но Нику унять было просто невозможно: она была действительно барски разнузданна, избалованна, вообще не готова к семейной жизни. Она перестала заикаться и закричала:

— Перестаньте все-е-е-е! Перестаньте! Мой муж — развратник и карьерист. Папа, папа, он даже на тебе делает карьеру, даже на тебе!

Только Никита Ваганов мог разглядеть в Нике Астанговой будущую прекрасную, верную, добродетельную, самую необходимую для занятого делом мужчины жену, но пройдет еще много времени до того дня, когда Ника превратится в то, что надо, когда она примет Никиту Ваганова целиком и полностью, таким, каким он был и каким его запрограммировала природа. Сейчас же она продолжала бушевать:

— Папа, папа, он и на тебе делает карьеру. Он станет всем, он всего добьется, а нас он уничтожит. Тебя, меня, маму. Он никого не пожалеет, он — развратник, развратник, развратник!

Дура, она так кричала, что ее родители немедленно и бесповоротно заняли сторону Никиты Ваганова, они смотрели на него как на страдающего, а на дочь как на недовоспитанную ими девчонку. Сначала они были просто ошеломлены. Габриэль Матвеевич, безупречно мягкий и добрый человек, казалось, поверить не мог, что так кричит, вопит и брызжет слюной его дочь, его родная дочь, преподавательница, воспитательница. Потом тесть и теща понемногу пришли в себя, а Ника… Ника продолжала себя губить:

— Он всех, всех предает и продает! Он бездушный, страшный!

Когда она потихонечку пошла на убыль, Габриэль Матвеевич что-то горячо и быстро проговорил на родном языке, а теща сказала:

— Стыд-то какой! Если Никита развратник и карьерист, отчего шла замуж? Отец, стыд-то какой!

Никита Ваганов сказал:

— Я дал честное слово! Еще раз и…

И тогда старики испугались. Каким бы современным человеком ни был Габриэль Матвеевич Астангов, какими бы уникальными знаниями он ни обладал, а взгляды на семью и брак у него были старинные — немедленный развод дочери с мужем, когда они не прожили и полугода, его страшил. Габриэль Матвеевич не мог наплевать на общественное мнение, оно ему было дорого, особенно теперь, когда вскрылась и стала достоянием всех афера с утопом леса, производимая с его ведома, при его безвольном попустительстве. Еще более консервативной была теща, она считала, что развод вообще невозможен, что развод — это вызов судьбе. Габриэль Матвеевич воскликнул:

— Это в последний раз, Никита! Мы примем все меры, чтобы объяснить Нике, как она не права.

Теща застонала:

— Никита, дорогой, Никита, простите еще раз мою неразумную дочь.

Ника заплакала. Это был второй за день плач по нему, Никита Ваганов принял этот плач с дикой ожесточенностью, он почувствовал, как сердце сжалось и замерло. Он не мог больше сидеть, поднялся, сделал несколько шагов по гостиной: сердце болело. Вспомнилось зловеще молчащее партийное собрание, глаза Бубенцовой и Леванова, паузы Мазгарева. «Страх энд ужас!» — подумал он и криво улыбнулся. «Еще одно такое собраньице — и со мной придется обращаться как с диким зверем!» И подумал опять о спасительной мимикрии. Наверное, поэтому он, комикуя, и сказал:

— Считаю крик в спальне и сегодняшний крик в гостиной за один крик.

Старики буквально просияли, и Никита Ваганов почувствовал легкий стыд — такие доверчивые, чистые, славные были эти старики, родители его жены Ники, а вот она еще не была той Никой, которую впоследствии станут называть Верой, использовав первую часть ее полного имени Вероника.

— Он меня прощает! Он меня прощает! — саркастически воскликнула Ника и опять по-бабьи, по-деревенски подбоченилась. — Он меня прощает, карьерист и развратник! — И повернулась к матери. — Почему я вышла за этого субъекта? Ошиблась! Он мне заморочил голову, обманул! Хочет уходить, пусть уходит — скатертью дорога! Скатертью дорога, гражданин Ваганов, счастливого пути, развратник и карьерист!

Теща воскликнула:

— Куда Никита может уйти? Боже мой, Ника, что ты делаешь?..

Никита Ваганов ушел к Борису Петровичу Гришкову, и ему чрезвычайно повезло: толстяк и сибарит, пропойца и бабник сидел по нечаянности дома, не был ни у одной из «кысанек», не распивал мед-пиво в забегаловках или винных подвалах. Он — можете себе представить? — сидел дома и даже работал, то есть писал рецензию на гастролировавший в городе Новосибирский театр оперы и балета. На столе под носом у Боба Гришкова лежало либретто «Спартака», которое он брюзгливо перелистывал. Его жена Рита, Маргарита Ивановна, попросту Ритка, женщина с обожженным при пожаре лицом, но статная, длинноногая, полногрудая, с величественной осанкой и серыми прекрасными глазами, обрадовалась Никите Ваганову, бутылку водки от него приняла с легкой осудительной улыбкой, пожав плечами, пробормотала смутное, похожее на «И ты, Брут!». Она ушла на кухню готовить закуску, а Никита Ваганов, подчинившись широкому жесту Боба Гришкова, сел на старинный, так называемый венский стул. Боб Гришков вообще жил в окружении старины, в наследственном доме профессоров и, как он сам утверждал, дворян Гришковых. Впрочем, в дворянство толстяка Никита Ваганов не верил, считал, что Боб прет околесицу, так как фамилия Гришков принадлежала, возможно, поповскому роду — так оно, наверное, и было в действительности.

Дом Боба Гришкова был прекрасен. Пятикомнатный, деревянный, прочный; в нем было по-деревенски тепло, уютно, сокровенно; ходил здесь на мягких лапах домашиий уют прошлого, неторопливого и созерцательного века, и Боб в своей душегреечке, надетой на голое тело, казался уютным, как бабушка с вязальными спицами. Он искренне обрадовался Никите Ваганову:

— Вот это идиотство так идиотство! Ко мне пришествовал сам He-кит! Чем обязан, ваш диотизм?

… Годы, длинные годы спустя, находясь еще на подступах к редакторству в газете «Заря», Никита Ваганов будет часто вспоминать вечер и ночь, проведенные в доме Боба Гришкова, совершившего акт высшего гостеприимства: он откажется пить водку в одиночестве, бутылка «Русской» останется даже нераспечатанной…

— Хочешь у меня переночевать, дорогой Не-кит? Ага! Семейная ссора… Легкая разминка, легкие покалывания, взрыв с чудовищными обвинениями, крики «Навсегда!» и «Навечно!». Боже, как стар и скучен этот идиотский мир! Ты получишь комнату несчастных и обреченных, Никитушка, ты ее получишь в полное твое распоряжение. — Он подозрительно вгляделся в Никиту Ваганова. — Надеюсь, ты на меня не прольешь свой горестный рассказ?

— Не пролью, Боб, успокойся.

Рита сказала: