Чтение онлайн

Прибежит к нам прямо с фермы, ватник на ней замызганный, весь в остьях соломы; рукавицы бросит на вешалку, полушалок развяжет и скорей на кухню, с матерью пошептаться.

Только и доносится с кухни:

— Шу… шу… шу…

Ушла Марья, узнаю от матери: «Виктор на станцию работать поступил. Бригадиром над токарями».

Проходит месяц-другой, опять прибегает Марья. Опять: «шу-шу-шу». Женится Виктор.

Не успели опохмелиться от свадебных попоек — снова «шу-шу-шу»: невестка — не приведи господь! Упрямая, своевольная, командует Виктором как хочет…

Теперь не только одно «шу-шу-шу» доносится до меня с кухни, но часто я слышу и всхлипыванья Марьи, и успокаивающий голос матери. Все в точности как было уже, когда они с Павлом Мироновичем «грызлись».

Я делаю вид, что меня это шушуканье не касается. Не люблю ввязываться в бабьи дела.

Но на этот раз Марья и меня впутала в свои семейные неурядицы.

Было воскресенье, выходной — и в школе у нас, и на станции.

Я давно ждал этого дня. Зима скоро — надо где-то дровишек раздобывать. По положению, нам, учителям, топливо полагается бесплатное — колхоз должен привозить. Но с нашего колхоза взятки гладки. Если сам не позаботишься заранее, зимой будет поздно. С самой весны начинаешь думать над тем, где бы раздобыть угля или дров. Надумал я сходить к братьям на станцию. У них есть «угольные книжки». Может, уступят мне хоть одну порцию уголька?

Собрался, встал пораньше, позавтракал. Думаю, сейчас принесу воды и побегу. Взял ведра, пошел к колодцу.

Возвращаюсь — слышу Марьин голос в нашей комнате:

— Я давно ему, идолу, говорила: отдели ты Витьку! Не хочет хлопотать квартиру себе на станции — пусть к теще идет. Там вон какой дом! А тут, как на гашнике, друг на друге сидим…

Увидев меня, Марья замолкла. Я понял, что помешал разговору.

Я хотел уйти, но мать остановила меня.

— Вот послухай, чего Марья рассказывает.

Я поглядел на Марью. Сестра сидела у окна, а чуть сбоку от нее — мать. Глядя на них, сидящих рядом, я подумал о том, что, окажись на моем месте посторонний человек, он ни за что бы не угадал, кто из них мать, а кто дочь. Со стороны могло показаться, что сидят две старушки соседки и приятно беседуют.

Марье еще нет пятидесяти. Однако выглядит она старухой. Она и одета по-старушечьи. На ней черная юбка и дешевенькая кофта — не шерстяная, а трикотажная, машинной вязки. Эти кофты на другой же день, как их надели, растягиваются и обвисают. И на ней она висела, обтягивая ее большие, низко опущенные груди, никогда не знавшие лифчика. Даже платок и тот старомодный: белый с голубыми горошками.

Но дело не только в одежде.

Мать наша, Пелагея Ильинична, натура тонкая. Уготовь ей судьба иную жизнь — она далеко бы пошла. Дьяк, у которого она три зимы уроки брала, уговаривал Илью, отца матери, послать ее в город, в гимназию. Но какая там гимназия, когда в избе у мужика дюжина детей?! Так и осталась мать с тремя классами. Писала она грамотно, только после каждого слова точку ставила. И книги читать любила, не только церковные, но и всякие иные, современные. Прочтет и скажет: «А ведь все правда»… У нее было тонкое чутье, врожденный такт, если хотите, интеллигентность даже! Лицо — небольшое, с тонкими чертами, с живыми серыми глазами. Руки у матери, несмотря на десятилетия нелегкого крестьянского труда, красивы, хоть грубы и потресканы, а все же красивы.

Марья мало чем походила на мать. По обличью она скорее на отца походила. У нее округлое, с выступающими скулами лицо. Нос — живописный, как у всех нас, Андреевых, — увесистый, картошкой. Рот большой, губы толстые, грубые; и вся она костиста, угловата — скажу прямо: не очень-то умело отесана. Но что особенно поражает в ней, это руки. Говорят, что в музеях как диковинку показывают отпечаток ладони Петра Великого величиной с медвежью лапу. Думаю, что ладонь моей сестры не уступит петровской. Вот ее бы в музей-то! Пальцы словно канат, которым пни корчуют. А вся пятерня-то — ой-ой! Что там гиря, как мы привыкли сравнивать, — кувалда, да и только! И то: как им, рукам ее, не быть кувалдами! Двадцать пять лет кряду работает она дояркой. Двенадцать коров за ней закреплено. У каждой коровы четыре соска. Есть в них молоко или нет — доярка должна каждый божий день доить корову. Хорошо бы хоть по одному разу в сутки, а то ведь по три раза! Так и это не все. Подоить — полбеды; корм задай, стойло и корову вычисти, пойло принеси…

Машина поди и та откажет.

А Марья — ничего. Сколько раз пытались уговорить ее, чтобы она ушла с фермы, сколько скандалов в семье из-за этого было, а она ни в какую! Просто бредит баба коровами своими.

Признаюсь, когда я гляжу на руки Марьи, мне как-то неудобно становится: стесняюсь я своих маленьких немужских ладоней. В таких случаях я стараюсь спрятать их. Я-то понятно. Но и Марья своих рук стесняется. Тоже, как чуть заметит, что на них смотрят, под полушалок прячет.

Помолчав, Марья снова взялась за свое:

— Пойдем, мам, может, уговоришь…

— Нет, Марья, и не проси! — отозвалась мать. — Я к своим детям в судьи не навязывалась, а к чужим и подавно. Вон, попроси Андрея. — Мать кивнула на меня. — Он депутат, обчественник. К тому же Витька его ученик. А к чему я приду? Кто я ему такая — указ вершить?!

Я улыбнулся, слушая такую аттестацию: «депутат, обчественник…». После этого неудобно как-то оставаться в стороне от чужой беды; и я спросил, что такое у них стряслось?

— Да Виктор все! — Марья затянула потуже узел на платке.

— С невесткой поругались, что ль?

— Делиться вздумал.

— Это его дело.

— Пусть отделяется — скатертью дорога! Но он избу поделить хочет. Сегодня встал утром и начал долбить себе дверь с проулка, от Ведновых.

— В новом-то доме! — удивился я.

— Вот и я говорю, — спокойней продолжала Марья. — Надумал делиться — забирай свои пожитки и уходи к теще. А то строили, строили… полжизни ухлопали в этот дом, а он ломать… Пойдем хоть ты, Андрей. Он уважает тебя. Может, и правда послухает…

Хоть и не люблю я ввязываться во всякие семейные склоки, но тут отказаться было неудобно.

Идти нам далеко — на другой конец села. Пока шли, Марья мне все рассказывала. Как говорится, подготавливала вопрос.

Если верить Марье, то в этой истории виновата одна лишь Нюрка, жена Виктора. Та самая Аня Юданова, бухгалтерша. Я знал — она с характером девушка. Так что, видать, нашла коса на камень…

— Ну и раньше случалось — ругались, — рассказывала Марья. — Но не так. А теперича — ну каждый божий день скандал. Мужики уйдут на работу, и тут она начинает: и в том ей не угодили, и в этом. Лучше б я на ферме вкалывала, чем так-то дома сидеть и с невесткой грызться!