Чтение онлайн

«А-а, вон оно в чем дело!» — подумал я.

Лишь упомянула Марья про ферму, мне стало ясно, почему в последнее время часты стали ссоры в их доме.

Осенью, как только вернулись коровы с летних пастбищ, Бирдюк наладил наконец «елочку». Долго он возился с нею. Коровник пришлось переоборудовать заново. Все лето Яков Никитич корпел с наладкой электродойки. Едва успел к осени. На ферме осталось всего лишь три доярки. Тех, что постарше, вроде нашей Марьи, перевели на другие работы. Оставили девушек помоложе, моих учениц, которые к электротехнике поспособней. Их послали на курсы летом, а с осени они всех доярок и заменили.

Марью определили работать в огородную бригаду. Сходила она раза два на свеклу — холодно, намаешься за день, выворачивая вилами клубни из остуженной земли, не хуже, чем на ферме… Может, оно и не так уж холодно, и не так уж тяжело, но очень обидно. Столько-то лет проработала на ферме — и ни тебе пенсии никакой, ни тебе спасибо!

Катись в бригаду — и вся недолга.

Сходила Марья раз-другой — сжалось сердце от обиды; пришла домой, разревелась. «Минимум трудодней у меня есть, — решила она, — не пойду в бригаду больше».

И вот какой день не ходит, сидит дома. От нечего делать ругается с невесткой: у нее тоже служба не нормированная — когда хочет, тогда и идет в контору.

— Схлестнулись вчерась, — продолжала рассказывать Марья, — она мне свое, а я ей свое. Не утерпела я и говорю: «Двадцать лет тебе, говорю, а ты ишь как разъелась! А все на нашей трудовой копеечке. Как нам, дояркам, платить, так денег в кассе нет! А себе что ни месяц, то получка. Погляди на себя: скоро ведь в дверь не пролезешь!» Не понравились ей мои слова. «Ах так! — говорит. — Дверью попрекаешь?! Хорошо. Мы себе отдельно дверь проделаем…» Витька пришел с работы — она и пошла, и пошла… Утром встал он, ни слова не говоря, взял лом и давай стену кромсать. Значит, с проулка, от Бедновых, дверь другую делать вздумал.

Идя рядом, я слушал Марью. За разговором мы не заметили, как миновали пожарку и спустились от дома Змейки к пруду. Тут, на дамбе, деревянный мост. На мосту торное место, всегда кого-нибудь повстречаешь.

Кланяясь встречным, мы прошли дамбу молча. Так, молча, дошли до самой Вылетовки. Сверху, с «круга», и дом их завиднелся.

И как только увидел я их дом, вспомнились мне всякие забавные истории. Истории скорее грустные, нежели веселые. И в них, в этих нескольких картинках, передо мной промелькнула вся юность Марьи.

…Помню ее девочкой-подростком. Распластавшись, она лежит на задней лавке и мечется в жару. Мать не отходит от нее ни на шаг. У Маши скарлатина. Так сказал фельдшер Поликарп Фомич. Фельдшер приказал срезать ей косички и, выписав лекарства, ушел.

Марью остригли, остригли ножницами, как стригут овец перед окотом. Голову ее повязали платком, но Маша стаскивает его, в забытьи ищет свои косы. Не найдя кос, она плачет. Мать успокаивает ее. Дает лекарство.

Мать не велит нам подходить к больной. Едва мы слезем с печки, она за нами со скалкой: сидите, бесенята, где посажены, — не ровен час все расхвораетесь!

Маша поправлялась медленно. Нам скучно сидеть на печи. Единственное наше развлечение — Машина сумка с книжками. Как только она заболела, мы сразу же завладели ее ранцем. Сначала довольствовались лишь тем, что разглядывали картинки, потом они нам надоели; мы стали их вырезать и наклеивать на листы чистой бумаги.

Весной Маша поднялась наконец с постели. Худая, длинноногая. Она все гляделась в зеркало и все надвигала платок на самый лоб. Настал день идти ей в школу. Мать с трудом отыскала ее сумку. Раскрыла… и — о, ужас! — от Машиных книжек остались одни обложки.

Мать схватила ухват да за нами.

— Дьяволята вы этакие!

Маша остановила ее:

— Не трожь их, мама. Чего уж теперь учиться. Год прошел. Не догнать мне подруг.

— Что ты, доченька?! — От ее слов мать расстроилась еще пуще. — С самим директором я вчерась разговаривала. Помочь тебе обещал…

— Остригли, как овцу. Не пойду, пока коса не отрастет.

— Все знают, болезнь какую ты перенесла. Походила бы пока до лета. А за лето и коса отрастет. Рано в невесты-то записалась! — Мать готова была теперь с ухватом броситься на Машу. — Сама осталась неграмотной, так думала, что детей выучу. А она ишь что вздумала! Да кто тебя такую, с пятью классами, замуж возьмет? Не те, дочка, времена…

— Небось быстрее всякой грамотейки мужа себе найду! — заносчиво сказала Марья.

Сказала — как в воду глядела.

Не помню теперь точно, сколько прошло зим, как Марья перестала ходить в школу, и успела ли у нее отрасти коса, только, глядь, как-то под вечер стучится в избу бабка Алена, повитуха.

— Можно войтить-то?

— Входи, Аленушка, коль не шутишь, — отвечает мать.

Алена входит, разодетая, в плисовом казакине, с узелком в руках. Отвешивает матери поклон и говорит:

— Мир дому вашему!.. Сказывали нам, что у вас лебедушка есть. У вас есть лебедушка, а у нас — лебедь… — И узелок на стол ставит.

Мать со стола узелок взяла да скорее на коник его. А сама говорит Маньке:

— Ну-ка ты, лебедушка, выйди-ка на минутку из избы!

Манька зарделась и бочком-бочком в сенцы.

— Сватья дорогая, — заговорила мать, усадив Алену. — Передай спасибо за предложенье, но только я так считаю, что нашей лебедушке рано еще улетать из материнского да отцовского гнезда.

Алена начала всякие сказки-присказки сказывать: что, мол, лебедушки на воле гуляли, без отца с матерью обо всем договорились.

Мать в лице переменилась. Если б не Алена, а другая какая-нибудь сваха пришла, она бы ее взашей из избы вытолкала.

— Не отдам! — говорит мать. — Сама семнадцати лет за Василия выскочила, жизнь свою молодую сгубила, и чтоб дочь… И не приходи боле! От ворот да поворот.

— А может, все-таки Маньку спросим, как она? — предлагает Алена.

Мать открывает дверь в сенцы.