Липяги
Шрифт:
В соседних с Липягами селах, где, как и у нас, в войну солдат хоронили, там хоть на братских могилах стоят белые фигуры. Их, видно, сразу много наделали. Где бы я ни был, всюду одинаковые памятники: боец с автоматом и рядом девушка-партизанка с венком в руках. Но только какие же это памятники? Уж лучше б не было их, братских могил, на нашей земле!
Но в Липягах и на братской могиле нет памятника. У нас вообще нет…
Был, правда, один — на селе, перед клубом…
Перед клубом, в скверике, огороженном невысоким штакетником, — клумба. И в самом деле, тут когда-то цветы были посажены. Давно только. К тому же за ними никто не следил. Вместо цветов росла повилика. И вот среди побегов тощенькой белоглазой повилики стоял отгороженный от всех Липягов памятник. Постамент метра полтора высотой был сложен из камня, а на нем бюст. В других селах, где колхозы побогаче нашего, там фигуры во весь рост стояли. А у нас, известно, не нашлось денег, чтобы во весь рост, — бюст гипсовый стоял. Штукатурка с постамента часто отскакивала, и, считай, каждую весну перед майскими праздниками бюст огораживали фанерой и подновляли — штукатурили и белили. Однажды так же вот по весне огородили, будто для ремонта; и правда, постамент подштукатурили, побелили, а бюст совсем сняли. Сняли, отнесли в клуб и под сцену, от глаз людских запрятали.
А штакетник и клумба остались.
Может, еще кому — председателю какому-нибудь — поставить думают?
Но я считаю, что площадь перед клубом не лучшее место для памятника. У нас немало мест получше: высоко, простор кругом. И еще я хотел, чтобы стоял у нас памятник не какому-нибудь начальнику, председателю, хоть тому же Чугунку, а чтобы увековечен был липяговец. И не мужнк, а баба наша липяговская.
Поднимаясь в гору, на нашу центральную площадь, я все размышлял об этом памятнике. Будто и вправду дело это решенное.
Я так представил его себе.
На гранитном постаменте во весь рост стоит фигура женщины, отлитая из бронзы. Лицо ее должно чем-то напоминать лицо моей матери — умное, красивое и чуточку грустное. Статью своей эта баба должна походить на бабку Лукерью, повариху, вскормившую добрую дюжину ребят. И еще хочется, чтобы в ней сохранилось лукавство Тани Вилялы, самоотверженность Груни и щедрость молодой Бирдючихи, и скромность, и простота, и сознание долга — одним словом, все-все, чем так богато наделены наши липяговские женщины.
Но, однако, не в выражении лица, не в стати должно заключаться главное. Главное должно быть в руках. Руки нашей липяговской бабы все умеют, и пупки завязывать, и ткать, и ребят пестовать, и стариков, отслуживших свой срок в этом мире, соборовать… Мне кажется, что у этой бронзовой фигуры должны быть руки, чем-то схожие с руками сестры моей Марьи — огромные-преогромные, со вздувшимися венами; и она, эта бронзовая Марья, должна не скрывать их, а гордиться ими, должна впереди, перед собой держать их, чтобы последующие поколения липяговцев, проходя мимо, снимали шапку перед этими руками…
Лузянин
У всякого словца ожидай конца, говаривали деды.
А деды мудрый народ. Они правы; сколько ни пиши про Липяги, а всего не перескажешь. Не перескажешь, хоть изведи на это всю бумагу, какая ни есть во всем мире.
Не перескажешь, не опишешь, ибо невозможно рассказать все про наши Липяги, как невозможно выпить всю воду из Липяговки, так как Липяговка — она частица моря…
Грустно, но ничего не поделаешь; настало время рассказать вам «последнее сказанье». И это «последнее сказанье» будет о Лузянине, так как с этим человеком связана новая эпоха в жизни Липягов.
Случилось это поздней осенью. Осень в тот год стояла слякотная, затяжная. В такую пору село утихомиривается рано. С вечера кое-где еще светятся огоньки, а в полночь темно, глухо в Липягах, даже собаки не лают.
Что уж говорить про Липяги! Осенью и в городе скучно, особенно в таком, как наш Скопин. Городской парк закрыт. Шлакобетонная ротонда в стиле ампир, где летом играют музыканты, заколочена. Дощатая танцплощадка усыпана сухими листьями.
В полночь во всем городе ни огонька, ни звука. Телевизоры погашены. Последний сеанс в кино окончился. Витрины магазинов закрыты ставнями.
Спит городок. Скудно светят фонари на улице Ленина: два-три огонька на всем протяжении ее — от стадиона до вокзала.
И вдруг запоздалый прохожий остановился удивленный: в окнах большого кирпичного дома, что на углу улицы Ленина и Шахтерского проспекта, вовсю пылают яркие люстры.
«Неужели опять?..» — подумал прохожий.
Полуночный свет в окнах этого дома в последние годы стал редкостью. Когда был тут райком, иное дело. Тогда попалили тут свету! Всю ночь напролет горели стосвечовые лампы в люстрах и бра, отделанных бронзой.
Теперь в этом доме производственное управление. Народ тихий, домовитый. Известно, работу их упорядочили, и они, теперь ни дать ни взять как все остальные горожане: рано приходят со службы и рано ложатся спать.
Они и в эту осеннюю ночь не сидели бы допоздна, если бы не приезд Лузянина.
Лузянин большой человек у нас в области. Случись это года три назад, можно было бы не задумываясь сказать, что Лузянин, мол, второй человек в области. А теперь и тут и там их по двое — и в обкоме, и в облисполкоме. Так что не сразу определишь, кто второй, а кто четвертый. Лучше уж, никого не обижая, сказать просто: большой человек.
Вот этот большой человек из области и был причиной того, почему так поздно горел свет в окнах дома, где находится производственное управление.
Лузянин проводил совещание. Начавшееся сразу же после обеда, совещание затянулось. Все собравшиеся в кабинете начальника управления изрядно устали.
И только один Лузянин, казалось, не чувствовал усталости. Грузный, седоволосый, он сидел за столом председателя и терпеливо выслушивал выступавших.
Разговор шел о положении в колхозах и совхозах района. Но Лузянин попросил, чтобы пригласили всех: и аграрников, и промышленников. Хотя и все тут собрались, но совещание было не такое уж многолюдное.
Вот если б такой большой человек из области приехал бы в те старые времена, при райкомах, тогда б тут дым стоял коромыслом! А теперь, после реорганизации, и собирать-то стало некого. Пришли начальники, заведующие отделами, инспектора-организаторы. Человек тридцать из колхозно-совхозного управления, десятка два из парткомов, да какой-нибудь десяток из райисполкомов — вот и все.
Совещание, как я уже сказал, затянулось. Как всегда, к концу кто-то выступал, кто-то переговаривался меж собой.