Чтение онлайн

– Держитесь, девчата, пополнение идет!..

Смех сразу прекратился. Лиза подошла к Наташе, тихо, чтобы не слышали другие, спросила:

– Топор-то умеешь держать?

– Да вроде в лесу родилась.

– Ты приглядывайся ко мне, - сказала Лиза, - да не торопись. Твое не уйдет. Наработаешься. А так под дерево можешь попасть.

В воздухе остро пахло смолой и хвоей.

Когда было спилено с десяток деревьев и Костя ушел на другой участок, девушки принялись за обрубку сучьев. Стук топоров радовал Наташу. Стараясь не отстать от своих новых подруг, она тоже сильными ударами отсекала сучья. Ей стало жарко.

К середине дня Наташа устала. Взмахи топора становились уже неторопливыми.

Гул трелюющего трактора, стук топоров, короткие возгласы подруг и наплывающие лесные запахи - все это было как давно знакомая, близкая жизнь.

В обед Костя натаскал лапника и, постелив на него ватник, стал угощать салом. Наташа не отказывалась и ела с аппетитом.

– По такому случаю, Наталья батьковна, - смеялся Костя, - требуется отметить.

– Ты на него меньше обращай внимания, - подошла к ним Лиза.
– Он у нас непостоянный. Это - ветер. Сегодня одной поет, завтра - другой. Он в бригаде всех перелюбил...

– Нехорошо, Костя, - засмеялась Наташа.

Костя смутился:

– Слушай ее, слушай. Лиза у нас любит шутить.

Кто-то из девушек накинул на Костю платок. Все зашумели. И, толкнув его в снег, навалились кучей малой.

– Клянись, Костя, что верен будешь лишь одной!

Костя еле вырвался.

– Что вы, девки! Разве можно любить одну - жить неинтересно!

– А будет много, Костя, - скоро состаришься!..

К вечеру силы у Наташи иссякли, но она еще крепилась. Домой шла не спеша. Ногам, налитым тяжелой усталостью, приятно было ступать по твердой, утоптанной тропке. Наташа пыталась сжать в кулак набрякшие пальцы и не смогла. Они казались одеревенелыми, не слушались ее. Но она чувствовала в себе другого человека, чем-то сильнее той Наташи...

На вопрос отца - не трудно ли ей было?
– она не без гордости ответила:

– Легко только на печи лежится.

2

Темно-серые тучи проносились над лесом. О стены дома разбивался ветер. За окном мельтешили снежинки.

– Ну и погодка!
– Буравлев, хмурясь, отошел от окна.

– Февраль - кривые дороги, - Наташа допивала чай.

– Может, денек погодила бы?
– снова заговорил Буравлев, вглядываясь в залепленное снегом окно.

От вчерашней усталости болело все тело. Да как не пойти - перед девчонками стыдно. И как папа этого не может понять? Скажут, мол, так и знали, что струсит... Это тебе, девочка, не на вечерку ходить...

В лесу в вершинах дубов по-волчьи завывал ветер. На голову и плечи сыпался снег. Мерзлые сучья были твердыми, не поддавались. Топор звенел, скользил, как по железу. Пот застилал глаза, руки в кровяных мозолях деревенели. Наташа боялась признаться в этом. Боль в руках мешала работать, дерево становилось неподатливым.

"Отец-то был прав, - соглашалась в душе Наташа.
– Бросить бы, да как? А работать не под силу".

Только бы выдержать, только бы никто не заметил ее усталости...

Костя испытующе оглядел Наташу и попросил топор.

– О, какой легкий! Ну-ка, попробую, - и он начал отсекать сучья. С веселым лицом он упрямо рубил по дереву, настойчиво продвигался к макушке. И когда была обрублена последняя ветка, тихо, чтобы никто не слышал, сказал: - Ты не очень-то старайся. Одна лес не свалишь.

В этот день работу кончили раньше обычного. Метель начала утихать. Повсюду горбились ослепительно белые сугробы.

Незаметно смеркалось.

"Отец, наверное, поставил самовар", - подумала Наташа. Скорее бы до дому да в постель. Была не усталость, даже тело не ныло, было совсем другое, необъяснимое: не разочарование ли?

У поселка ей повстречалась машина. Свет фар ударил в лицо. Она отшатнулась. Стояла на обочине дороги, закрыв глаза рукой. Машина пискнула тормозами, остановилась. Из кабины выскочил Маковеев.

– Наташа, я тебя не узнаю!

Наташа молчала.

– Ты что молчишь, Наташа?
– Он обнял ее за плечи, заглянул в глаза: Ну, скажи?

Было приятно слышать его мягкий, ласковый голос, ощущать тепло его крепких рук.

– Устала я. Работа была трудной.

Маковеев ахнул:

– Да ты, никак, наводишь порядок в лесу? Что ж, отец другого дела не нашел? Ну и Буравлев, силен!

Наташа легонько сняла с плеча его руку.

– Что ты? Что ты? Я же не хотел тебя обидеть!..

Маковеев понял, что девушка не так уж проста, как он думал о ней раньше.

– Наташа, - заискивая, сказал он, - я тебя подвезу...

3

Разве это Наташа? Обветренное, с потрескавшимися губами лицо. А руки - с мозолями, в синяках, с обломанными ногтями.

"А что же будет дальше? На кого я буду похожа через год, два?.. Вон на Лизку Чекмареву ничего не действует. Здоровая, румяная, хохотушка..."

Наташа вглядывалась через зеркало в темные круги под глазами. "Выходит, слаба я..."

Она, набросив на плечи халат, вышла на кухню. Отец щепал лучину для самовара.

– Ох, папа, и птиц в дубраве видимо-невидимо, - оживленно сказала она, заглядывая ему в лицо.
– И каких только нет!..

Буравлев не поднимал головы.

– Зерна бы отнесла. Много их гибнет в этом году.

Он показался ей в эту минуту сухим и неразговорчивым. Она вроде ничем не обидела его.

– Где это ты вчера задержалась?
– глухо сказал отец.

"А, вон в чем дело!" - подумала Наташа.

– С девчонками на бревнах просидела, - нашлась она и, почувствовав, как лицо залилось краской стыда, метнулась к печке, загремела ухватами.

Самовар, будто расстроенная гармонь, пел разноголосо на все лады. Самоварное пение раздражало Наташу. И она с ужасом думала о себе. Мелким показалось все это вранье. Зачем? Какую от этого получила выгоду? И кому соврала-то - отцу!..

Как это странно... Первый раз она соврала в тот день, когда встретилась с Маковеевым. И с тех пор все пошло вверх тормашками.