Чтение онлайн

– Можно подумать, что он на луну слетал...

Буравлев уже стал привыкать к тому, что Маковеев сторонился его. Поэтому он изрядно был удивлен, когда в конторе своего лесничества застал Маковеева. Директор сидел за большим бухгалтерским столом, меховая куртка была расстегнута, из-под нее выглядывал пестрый шерстяной свитер. Помощник лесничего Ковригин лежал на полу у печки, прижимая к топке подошвы мокрых валенок.

– Зверь пошел больно хитрый, - разглагольствовал Ковригин.
– Не перехитришь никак. Ты думаешь так, а он такой фортель выкинет, что и мудрецу невдомек.

– Век кибернетики и межзвездного плаванья, Степан Степанович, - шутил Маковеев и, повернувшись к Буравлеву, строго насупился.

– А что, может, и правда?
– оживился Ковригин.
– Со мной приключилось однажды такое, что сам черт позавидует. В то время я принял лесничество. Жили мы в полуразрушенной сторожке. Не хватало харча. Пополнять его приходилось рыбой. Поставишь вечерком удочку, а утром у тебя на сковородке щука. Как-то пришел я за уловом, и, веришь, глазам чудно: удочки мои валялись возле проруби и крючки целы, но ни улова, ни поживы. Продолжалось так несколько дней. Вот и решил я во что бы то ни стало изловить вора. Стало светать, когда я в секрете услышал хлопанье крыльев. Из сосняка на лед скользнула ворона и присела у самого края лунки, сунула голову, потянула клювом леску. Подняла ее на несколько сантиметров и наступила лапкой. Это для того, чтобы леска не могла снова ускользнуть в воду. И так много раз. Река в этом месте глубокая. Леску к удилищу приходилось брать подлиннее. Ворона хватала ее в клюв и, пятясь, оттягивала метра на полтора. А когда пожива уперлась уже в край льда, ворона ловко дернула леску и - рыбина на льду. Во, брат, чудеса...

Ковригин носком валенка поддел ручку чугунной дверцы, толкнул ее и закрыл топку.

– Жарко стало. Запарился, аж до нутра достало, - и рукавом полушубка начал усердно вытирать вспотевшее лицо.
– А что же стало с вороной? Место было удобное, выцелил ее. С первого выстрела. Сделал из нее чучело. Во, брат, чудеса... А ведь тоже ворона...

Буравлев выждал, пока закончил рассказ Ковригин.

– Анатолий Михайлович, мне почему-то сообщили, что план посадки деревьев на этот год урезали, так ли это?

– Кто сказал, что урезали?
– удивился Маковеев.
– Фондов сколько хочешь.

– А в чем же дело тогда?
– Буравлев присел на табурет поближе к печке.
– Почему же не приняли во внимание тогда мое предложение? Сейчас обсадить деревьями берега Оки, как никогда, кстати.

– Это правильно, все у нас кстати. Нереален план-то ваш. Кто же это вздумал обсаживать Оку кедрачом? Мы должны думать о воспроизводстве леса, Сергей Иванович, о его техническом балансе. Мы лесхоз, а не исследовательский институт, чтобы научными проблемами заниматься.

– Я тоже думаю о воспроизводстве леса. Но, прежде чем думать о техническом балансе, не лучше ли вперед подумать о влаге, которая завтра определит этот баланс. Посмотрите только, как берега Оки облысели!..

– О реке пусть заботится речное министерство, - заметил Маковеев.

– Это да. Но о природе в первую очередь должны думать мы, лесоводы. И лес, и реки, и звери - я скажу - один комплекс в природе. И нарушать его значит все губить. Прежде всего лес - наше основное богатство...

Буравлев встал и нервно заходил по комнате.

– Вот я и думаю, что кедр, которым необходимо обсадить реку, это наше завтра!..

– А что?
– Молчавший до этого Ковригин оживился.
– А ведь это дело! Кедр для нас самое подходящее дерево!.. И древесина нужная, и орехи. Берег хорошо укрепляет...

Маковеев поморщился, взглянул на Ковригина. Тот замолчал, ушел в себя, будто его поймали на непристойной детской выходке.

– Вы думаете о завтра, - немного горячась, сказал Маковеев и взял со стола свою шапку, - а кто будет думать о сегодня? Почему все забывают, что существует день, в котором мы живем?.. Уместно ли сейчас говорить о плане вырубки, Сергей Иванович? Ладно, с Красным бором я вам уступил, но с заготовкой дров для школ не уступлю - есть указание района форсировать, а вы делаете это?

– План мы выполним, - спокойно заметил Буравлев.
– И школы обеспечим дровами в лучшие сроки. А задержка некоторая получилась из-за того, что мы уточняли и вносили поправки и в это дело. До сих пор строевой лес шел на дрова. Мы этого не хотим. Рубка идет выборочно. Потому и задержка. Подтвердит и Степан Степанович.

Ковригин вспылил:

– Теперь мое дело телячье - знай хвостом помахивай, - и шагнул к выходу. Но у двери задержался, бросил на Буравлева тяжелый взгляд: Поддержку ищешь? Не старайся - не найдешь!..

– Степан Степанович, ну что вы, ей-богу! Садитесь-ка сюда... Маковеев указал рукой на стул.
– Мне кажется, Сергей Иванович поет не из той оперы... Для него важнее зона лесного благоустройства, чем техническая эксплуатация леса...

Ковригин прошел на прежнее место. Лицо его багровело от злости. Маковееву это было на руку, и он снова пошел в наступление.

– Я только что ходил по Красному бору, - издалека начал он.
– Ничего не скажешь, лес хоть куда. Неба не видно. Я, правда, не придал значения его возрасту, но, судя по толщине стволов, ему лет сто, не меньше. Полная спелость наступила.

– Ровно наполовину ошиблись, Анатолий Михайлович, - уточнил Буравлев.
– Отец сажал в год моего рождения.

– Да это и неважно. Сосны ядреные, одна к одной. Потомство уже успели дать. После них земля голой не останется. Подрост возьмет силу. Вот я и думаю, Сергей Иванович, не умышленно ли вы занижаете производственную мощность вашего леса и недодаете государству деловую древесину?

Ковригин ошалело уставился на Маковеева.

– Разве такой лес рубят?
– удивился Буравлев.
– Да без него Ока погибнет. Не без головы же люди умные его сажали.

Маковеев тяжело встал из-за стола, крупными шагами вымеривал комнату. Половицы под его тяжестью пискнули. Он про себя что-то высчитывал, прикидывал. Наконец сказал:

– Отсюда удобно и транспортировать баланс. Дороги накатанные. А весной вяжи плоты и пускай по реке. Доплывут сами. А Оку Красный бор не спасет. Это одни разговорчики...

– Только пилить бор ни в коем случае нельзя, - глухо возразил Буравлев.
– Правильно, Степан Степанович?

Услышав свое имя, Ковригин учтиво поклонился: