Листопад
Шрифт:
– Вон куда махнул!
– взметнул мохнатые, сросшиеся над переносицей брови Шевлюгин.
Ручьев засмеялся:
– Что ж, в нашем деле смелость тоже не лишнее.
– Без сражений здесь не обойдешься. Много хозяев стало у леса. А не лучше ли его отдать одному лесничему? Ничего, лесничий не хуже егеря разбирается в зверях. Как ни странно, товарищ секретарь, а зверье лесное и сам лес живут одной общей жизнью, помогают друг другу. Не будет леса - не будет зверья. Но и зверь и птица несут несомненную пользу дереву... Иначе бы дерево засохло и погибло от разных червячков, жучков да мало ли от какой гадости! Нет, зверь лесу нужен!
Ручьев слушал Буравлева с удивлением и вниманием. До этого он еще никогда не слышал подобного.
Но Шевлюгин с раздражением сказал:
– Каждая кукушка на свой манер кукует. А я с этим не согласен.
4
– Я не надолго, - сухо бросил Жезлов и, не ожидая приглашения Маковеева, присел на кресло.
– Дело у меня ость...
– Он открыл папку и стал перебирать бумажки.
Маковеев снял шапку, расстегнул на груди куртку.
– Чем могу служить, Семен Данилович?
– К Жезлову он относился с особым почтением.
Жезлов, найдя среди кипы бумаг письмо Буравлева, протянул его директору.
– Знаком с этим?.. Что скажешь?..
Маковеев, присев на диван, поначалу всматривался в мелкий, не совсем разборчивый почерк приокского лесничего. Потом отодвинул письмо - это было знакомо...
Жезлов уставился на него пытливыми черными глазами.
– Старая песня. Обсуждали мы, и в области обсуждали, - ответил он, мрачнея.
– Обычная буравлевская штучка. Будто один только о лесе и печется.
– Маковеев встал из-за стола и нервно прошел несколько раз по кабинету.
– Стране нужен баланс для строек, а он - сажайте кедровник. Орехов захотел, что ли?
– И Маковеев передернул плечами.
– Сосна в год вымахивает по полтора метра, а то и больше. А кедровник у нас может еще и не приняться. У нас же не сибирская земля! А эта затея с охотничьим хозяйством! Он что, в своем уме? Не хватало еще лесхозу за зайцами гонять!..
Жезлов засмеялся:
– Говорят, зайчатину ты любишь?..
Маковеев тоже засмеялся:
– Я ее люблю как самодеятельность... А Буравлев-то речь ведет, можно подумать, серьезно...
Они еще долго и мирно беседовали на эту тему. В полдень Жезлов собрал свои листки в папку и удовлетворенно сказал:
– Ну что ж, мне твое мнение ясно. Надо сказать, что и меня многое смущает: не те наши условия...
Маковеев пригласил Жезлова зайти пообедать, но Жезлов вежливо отказался:
– Не могу, Анатолий Михайлович, как-нибудь в следующий раз... А сейчас спешу.
Маковеев понимающе кивнул головой.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
1
Корноухого спас случай, меньше других он съел мерзлого отравленного мяса.
Он едва добрался до Черного озера и свалился, изнемогая от боли. В утробе жгло, что-то давило. Корноухий катался по сугробу, остервенело грыз ветки, кусал свои лапы, хватал сыпучий холодный снег. Под еловым шатром, уткнувшись носом в корни, затих.
Поднял его невнятный шум, доносившийся с противоположной стороны озера. Корноухий тяжело повернул голову, потянул носом встречный ветерок. Пахло хвоей, мерзлым снегом и еще чем-то непонятным, что настораживало. Он выполз из-под елки и стал внюхиваться. На загривке встопорщилась шерсть. Непонятный запах напоминал ему тот запах, который примешивался к мерзлому трупу лошади в лощине. Корноухий злобно зарычал и, волочась по снегу, пополз от озера в глубь леса. Вслед ему что-то шумело, гудело, слышались людские голоса.
Страх придал Корноухому силы. Он приподнялся. Из-под лап серебряной пылью посыпался снег. Сшибая дряхлые пеньки, подминая елочки, Корноухий бежал и не оборачивался.
Уже далеко позади осталось Черное озеро, лес стал гуще. В утробе время от времени появлялась боль. Туманилось в глазах. Прыгнув через поваленную бурей сосну, Корноухий задел передней лапой за торчащий подломанный сук и ткнулся носом в сугроб. Бежать дальше не было сил. Да и преследующий шум остался далеко позади. И волк медленно пополз в гущу орешника...
2
Много столетий назад Черное озеро в упорной борьбе отвоевало у леса десятки гектаров земли и теперь распласталось огромной переполненной чашей. Вокруг на берегу в беспорядке толпились ели, роняя в неподвижную болотистую гладь пожухлую хвою, сухие, полусгнившие сучья. К берегам мелкими седыми паучками робко пополз мох. Живым кольцом он сжимал озеро. Из года в год корни его отмирали и оседали на дно. Накапливался перегной. С наступлением тепла снова поднимались травы, новые пушистые веточки мха. Все цвело, буйствовало и с первыми осенними холодами желтело, отсыхало и отваливалось. Со временем озеро начало отступать, увеличивая хлипкие, заросшие тальником и осоками берега, накапливая в себе богатые запасы ила.
Ничто не нарушало здесь извечно установившуюся жизнь. Весной, как только начинало пригревать солнце, ельники оглашались свадебным бормотаньем глухарей-токовиков. А когда из чащоб и с полян в озеро сбегали талые воды, берега оживали журавлиными плясками. Серебряными трубами голоса их по утрам будили окрестности. Колокольным перезвоном вскоре к ним присоединялась лебединая перекличка, а затем вплетались призывные звуки бекасов, поклик куликов-перевозчиков, посвисты певчих птиц. И все это сливалось в стройный многоголосый оркестр... По вечерам, когда над урочищем спускались туманы, а хор пернатых затихал и все, казалось, засыпало, над озером начинал ухать одинокий музыкант - филин: "Пугу! Пугу!.."
Берега наряжались в яркие краски разнотравья. Первыми свои бутоны раскрывала мать-и-мачеха. Золотисто-желтые головки ее пестрели у самой воды, словно они опустились напиться. Немного поодаль, у самой опушки, свои фонарики зажигал первоцвет. А вслед за ним вспыхивали соцветия одуванчика и калужницы, чистика и гусиного лука...
Человек строил заводы, в недрах искал минералы жизни, соли земли, дробил их и, загружая составы, развозил по колхозам и совхозам. Попадали они и на Оку, в Сосновку. Но до сих пор никому еще не приходило в голову вычерпать этот бесценный клад из Черного озера и насытить им поля.