Чтение онлайн

– Я могу продолжать?
– надменно спросил Жезлов.

Ручьев слушал Жезлова, а мысли его все время возвращались к словам, произнесенным Буравлевым в избушке лесника: "Лес может погибнуть, и очень скоро, если в нем не станет хозяйничать лесничий". Почему бы ему не поехать в областное управление и там не изложить точку зрения лесничего?

А Жезлов продолжал приводить примеры. Упомянул он и о краже бревен, и об очистке Черного озера.

– Денежки за очистку Черного озера в карман себе положил!
– в сердцах бросил Буравлев.

– Оно и видно, - холодно отпарировал Жезлов.
– Буравлев все время возражает против вырубки Красного бора. Лес этот вполне зрелый и мог бы дать дополнительные ресурсы для выполнения задания государства.
– И он опять победно оглядел всех.
– Почему возражает Буравлев? Бор этот сажал его предок, и он, как дорогую семейную реликвию, бережет его...

Члены бюро оживились, зашумели. Послышались сдержанные смешки.

Буравлев слушал Жезлова безучастно, будто речь шла не о нем, а совсем о постороннем человеке.

– Дела в лесничестве плохие!
– продолжал Жезлов.
– Виноват в этом, конечно, и Маковеев. Он не мог поддерживать надлежащую дисциплину. Потакал Буравлеву и не принимал решительных мер... Но я бы хотел сказать несколько слов о самом Буравлеве. Может быть, это к делу и не относится, но все же характеризует. Так, Буравлев в нетрезвом виде искал сближения с одной женщиной. Я позволю себе не называть ее имени, так как это честная, порядочная женщина, уважаемая... В общем, неприятная история...

Буравлев было привстал и, возможно, хотел выйти из кабинета, но Вишняков взял его дружески за локоть и усадил на место.

Разгоряченный Жезлов еще долго говорил о том, как важно сейчас партийной организации очищаться от разных проходимцев, очковтирателей, которым нужен билет, чтобы сделать лишь карьеру. И заключил:

– А ведь мы поддерживали Буравлева!..

Второй секретарь, Городецкий, нетерпеливо взглянул на часы.

– Какое ваше предложение?
– спросил Ручьев у Жезлова, когда тот наконец стал собирать со стола свои бумаги.

– Мнение одно: товарищ Буравлев не способен руководить... Но и Маковеев достоин взыскания.

Ручьев взглянул на Жезлова осуждающе, виновато посмотрел на членов бюро. Симаков отвернулся к окну, наблюдая, как ватага ребятишек азартно, увлеченно пускала по ручейкам бумажные кораблики. Вишняков же с язвительной улыбкой на лице что-то записывал в блокнот. Маковеев, побледневший, осунувшийся, Сидел прямо, не шелохнувшись, следя за каждым движением Ручьева.

– Товарищ Жезлов, не кажется ли вам, что некоторые из ваших фактов надо еще раз проверить?
– оторвавшись от окна, спросил Симаков.
– А возможно, они и к делу не относятся?..

Жезлов, одернув полы пиджака, проговорил спокойно, с видом человека, уверенного в своей правоте:

– Товарищи, могу подтвердить документами. Как вы считаете, Алексей Дмитриевич?

Ручьев молчал. Городецкий взмахнул рукой и, как бы поддерживая Жезлова бросил: и так, мол, ясно. Соскочил со стула, загорячился:

– Товарищи, время идет. А через два дня актив.

– Но разве можно второпях решать судьбу человека?
– вставил Вишняков.

– Я прошу еще минут десять, - не сдавался Жезлов.

Ручьев чувствовал себя растерянным. Еще, может быть, и потому, что верил ему, Жезлову. Но теперь-то явно видел, что Жезлов сгустил краски.

– Слово товарищу Буравлеву, - неожиданно громко объявил он.

Все ждали... Буравлев встал. Он был взволнован. Все сидящие здесь в глазах его были словно в тумане. Но вдруг из этого тумана возникла длинная фигура Жезлова, она все увеличивалась и увеличивалась...

– Все ваши документы и факты - липа, - совсем спокойно сказал он.

Члены бюро переглянулись. Едва заметная улыбка тронула губы Ручьева, Маковеев нетерпеливо заерзал на стуле.

Буравлев обстоятельно разбирал один факт за другим. И, доказав несостоятельность обвинения, перешел на разговор о лесе:

– Лес - это не только баланс. Богатство Родины. И жизнь - сама жизнь от нас требует, чтобы мы к нему относились уважительно... Просыпаясь по утрам, мы радуемся первому лучу солнца, весною с упоением вслушиваемся в симфонию вернувшихся с юга пернатых. А как нас волнует первая зелень леса! Сколько счастливых минут каждый из нас провел за свою жизнь на берегах рек и голубых озер! Мы глубоко храним в памяти первые знакомства с природой. И тот, кто хотя бы однажды видел лебедей, слышал их трубные призывные крики, тревожное курлыканье журавлиных стай и кому хоть бы раз посчастливилось видеть на току лесного петуха-глухаря, - разве он забудет все это? Природа подарила человеку свои бессмертные сокровища. Но как мы относимся к такому чудесному дару?

Стонет лес, наш приокский лес под топором!.. В отдельных местах гибнут по нерадивости вековые дубравы, бесследно исчезают сосновые и еловые боры, плачут под смертельными ударами кленовые и ясеневые рощи. А вместе с ними на наших глазах мелеют реки, пересыхают озера. Лебеди покидают издревле насиженные места... Бывалые люди сокрушенно вздыхают: редкостью у нас стала белка, вывелись куницы и норки...

И это, к сожалению, горькая правда.

Не слишком ли много мы берем у природы? Не чрезмерно ли настойчиво стучат топоры по урочищам? Не слишком ли часто гремят выстрелы охотников над лесными озерами?

Что дается взамен всему этому? Мало. Даже очень мало!.. И все потому, что лес находится в руках не одного, а многих хозяев и некоторых хозяев-браконьеров. Да, да... я не оговорился. Именно браконьеров!.. Разве может настоящий хозяин сводить огромные участки леса, а затем оставлять такое добро под открытым небом гнить?

А кто бы разрешил в таком количестве истреблять зверей, уничтожать боровую птицу?

Буравлев забыл, что он на бюро. Даже Городецкий не напоминал о регламенте и наступающем активе, сидел молча и выжидательно, с интересом разглядывая подвижное, нервное лицо приокского лесничего.