Марьина роща
Шрифт:
— Ну как же… Засели в правительстве купцы да фабриканты: Гучков, Терещенко и прочие…
— Кто же их туда поставил?
— Сами себя поставили, Ваня, нас с тобой не спросили.
— Вот и плохо, надо было нас спросить.
— Ишь-ты, какой прыткий! Ребята, Ваня наш недоволен министрами и своих людей хочет поставить.
— Что ж, Ваня, дело!
— Старайся, мы подсобим!
— Напрасно парня на смех поднимаете, он ведь дело говорит.
…— Большевики, меньшевики, эсеры… Дай рабочему хлеба да хороший заработок, он тебе за кого хошь голосовать будет.
— Это, Антон Антонович, смотря какой рабочий.
— То есть как это — какой? Я тридцать лет у одного хозяина работаю, не обижаюсь, а ты без году неделя как на завод пришел. Разве нас можно равнять?
— Я и говорю, Антон Антонович, нельзя равнять.
— То-то вот, а то большевики, меньшевики… Кому это нужно? Одной шантрапе…
— Мы и есть шантрапа, по вашим понятиям?
— А то кто же?
— Спасибо на добром слове, Антон Антонович.
— Не на чем. Кушайте на здоровье.
— Только поимейте в виду, что на каждого Антона Антоновича приходится десяток шантрапы.
— Пугаешь?
— Нет, что же пугать? Вы царя не боялись, сколько годков дружно жили, чего же вам бояться?
…— И будет, братцы мои, жизнь чудесная… Снесут к чертям клоповники и застроят всю Марьину рощу хорошими домами. Около каждого дома сад зеленый — детям играть и нам отдыхать, мостовые камнем вымостим, чтобы в грязи не вязнуть, керосиновые фонари заменим электрическими, как у людей…
— А трактиры оставишь?
— Оставлю пяток, только чтобы безо всяких безобразий.
— И скоро ты это оборудуешь?
— Скоро. Как мы с тобой возьмем власть, так и начнем.
— Чудак ты, Сережка…
…— Уж до того мудрено говорят, мочи нет. Почему бы им не говорить попросту, по-русски? Или в нашем языке слов таких нет?
— Книжные люди, Петрович, с народом говорить не умеют.
— Надо уметь, коли ты с народом идешь… И потом еще вот что: как сойдутся спорить, все друг друга предателями кроют. Я так понимаю, что предатель — слово серьезное, смертельное, кидаться им нельзя. После такого слова… да я не знаю, что бы сделал! А они — ничего, умываются божьей росой… Ну что за люди, скажи на милость!
— Ты заметил, Петрович, кто да кого предателем называет? Нет? Вот заметь в следующий раз.
— А ты-то заметил?
— Ну как же… Большевики кроют меньшевиков да эсеров, что революцию продают, а тем и сказать нечего… Засели в Советах рабочих и солдатских депутатов и с капиталистами из одного корыта хлебают. Вот почему — предатели.
…— Товарищи, я по-ученому говорить не умею, я буду говорить попросту. Расскажу я вам, что случилось в Питере и почему вчерашний день в Москве была большая демонстрация. Случилось, товарищи, такое дело. Вы все знаете, товарищи, какие лишения терпит рабочий класс из-за войны. Вы знаете это по себе, я не буду повторять. Но есть некоторые люди, которым война выгодна. Это те, которые получают военные прибыли, кто не понимает вашей нужды, это хозяева, их ближние помощники, мастера, инженеры…
— Чего тебе мастера дались? — перебил оратора седоусый. — Ну, я мастер. Так что, не рабочий я?
— Извиняюсь, товарищи, отклонился, наболело у меня, — и парнишка улыбнулся так простодушно, что все одобрительно загудели. — Так вот, товарищи, в это самое время, когда всем нам так трудно и не знаем мы, за что ведем войну, наш полупочтенный министр господин Милюков посылает союзникам ноту. В этой ноте от имени русского народа он клянется, что будем мы продолжать войну до победного конца. В тот же день — позавчера это было — народ показал господину министру Милюкову, что напрасно он так много наобещал от имени русского народа. Вчерашний день в Москве на демонстрацию против Милюкова и его дружков вышли рабочие заводов Бромлея и Михельсона, фабрики Крылова. И заметьте, товарищи, что вышел на эту демонстрацию 55-й пехотный полк. Понятно, товарищи? Значит, не согласен рабочий и солдат с посулами господина Милюкова. Сегодня по всем фабрикам, заводам и солдатским казармам проходят собрания и митинги. Рабочие должны сказать свое слово, чего они хотят: поддерживают они министров-капиталистов, или свое мнение имеют…
После собрания говорили:
— Смотри, пожалуйста, молодой парнишка, а как все объяснил понятно.
— Вот такого и слушать хочется, все понимаешь.
— Парнишка-то, говорят, из здешних, из Марьиной рощи.
— А что ж? Растет народ.
Шумит Москва. Зашевелилась и Марьина роща, и особенно много говорят в трактирах.
Давно не был Степанов в «Уюте». Сегодня пришел и удивил:
— Покупай у меня Антиповский трактир.
— Что вы, Иван Сергеевич, в такое-то время?
— Какое такое время? Это нам, дуракам, сейчас гроб-могила, а вам, умным, самый клёв. Покупай, продаю вместе с Арсением и прочей обстановкой, хе-хе…
— А что вы так спешите? Или уезжаете?
— Угадал, уезжаю в дальние края, на теплые воды, зять зовет. А здесь мне что-то холодно становится. Видно, старость свое берет, кровь не греет, помирать пора…
— Будет шутить-то, Иван Сергеевич, вы всю Марьину рощу переживете.
— Постараюсь, Петр Алексеевич, постараюсь. Для того и еду согревать старые косточки. Как все тут наладится, ворочусь. Так берешь заведение? Для тебя дешево отдам. Крестник ты мой вроде, хе-хе… А вернусь, откуплю обратно. Идет?
— Что ж… Только уговор, Иван Сергеевич: коли сойдемся, чтобы никто о нашей сделке не знал. Арсения вы увольте, я своего человека поставлю.
— Злопамятный…
— Нет, я не злопамятный, просто не могу ему доверять.
— Ладно, уволю Арсения, а что молчать умею — тебе известно… Вот еще что: ты Ильина брось, глупый он, зарвется и лопнет, как болотный пузырь. Ему туда и дорога, а тебе рано.
— Кто вам про Ильина сказал?
— Экая тайна! Да он сам повсюду треплется: «Мы с Шубиным…» Ему все равно, а тебе не идет… На деньги он надеется, думает — всех закуплю, как прежних, царских, покупал. А ведь кто его знает, что за люди эти новые-то? Может, и дешевле продаются, а может, и цены им нет.
— Всякому человеку есть своя цена, Иван Сергеевич, ко всякому коли не ключ, так отмычку подобрать можно.
— Так думаешь? Ладно, твое дело. А я что-то утомился. Стяжаешь, суетишься, а к чему? Пора подумать о душе…
— В теплых краях в самый раз о душе думать. Так какая ваша цена будет?
Не нужен был второй трактир Шубину, купил, побоявшись Степанова.
Слушал трактирные разговоры. А разговоры в то время стали необычные. Прежде сойдутся хозяева, только о своих делах и разговор, да про соседние выведать хочется, а к тому, что в мире делается, никакого интереса не было: наша хата с краю, мы — не город, мы — Марьина роща, пускай они там бесятся, а мы здесь потихоньку, полегоньку…