Чтение онлайн

– Осел болшой, – узбек провел смуглой ладонью себе по груди. Помнишь кино "Шурик"? Он на ишак ездил, на маленький, как мой. – Лицо владельца тягловой силы прямо таки лучилось приветливостью.

– А пахать он может? – спросил Акатий, сопоставляя рост ишака и размер старинного плуга, когда все собрались во дворе дачи.

– Очень хорошо пахать может, хозяин. Три тыщи давай.

– Деньги получишь, когда картошку выкопаем, – отрезал Славик.

Узбек поддал снизу под козырек, сдвинул свой "аэродром" на затылок, и лицо его, в который уже раз, сморщившись в приветливую улыбку, стало похоже на лоснящийся от жира чебурек.

Славик меж тем принес из сарая невесть как сохранившуюся еще крепкую пеньковую веревку. Узбек задумчиво на нее уставился. Ишак не сводил глаз с плуга.

Веревку узбек завязал петлей, наступил на нее ногой, потянул – жилы на его загорелой шее надулись – и накинул на шею животного. Ишак мотнул головой, игра ему, похоже, не понравилась.

Узбек воткнул плуг справа от крайнего картофельного рядка с уже поникшей ботвой и указал ушастому рукой на противоположный конец огорода.

– Пошт-пошт!

Ишак задумался о чем-то своем.

Узбек пытался сдвинуть животное с места добрый час. Он то кричал на него по-своему, вздымая ладони к небу, то, мешая русские и узбекские слова, пытался донести до ишачьего разума, как будет хорошо, если они заработают три тысячи русских рублей, то нашептывал в оттопыренное мохнатое ухо ласковые слова. Последнее упрямцу пришлось по душе, но он продолжал стоять.

Узбек повернулся к хозяевам, на его лице читалась решимость.

– Я пахать буду, давай три тыщи, – крикнул гордо, метнул кепку к забору и накинул колючую петлю через плечо, будто бурлак на картине Репина.

– Паши-паши, давай, – ответил Сапожков, сидящий под навесом на березовом чурбаке.

Красный от натуги узбек раза три дернул слегка заглубленный в землю плуг, опрокинул его набок и ткнулся носом в землю. Потом вскочил и принялся пинать ни в чем не повинного ишака.

– У, шайтон! вай джаляб! Толко морковка жрать можешь! – кричал он, выпучив глаза.

Сапожков, держась за поясницу, встал с чурбака. В глазах роились мушки. Солнце напекло, подумал он. Постоял с минуту в тени и подошел к горе-работничкам.

– А это что? – Акатий смотрел на большую, с ладонь величиной, сочащуюся сукровицей и кое-как замазанную зеленкой рану на боку ишака. Над раной кружились мухи, и по коже животного то и дело пробегала волна.

– Брат аккумулятор со свалки возил, маленько обжег, – объяснил узбек. – Он было засиял, как и давеча, но взглянул в лицо Сапожкова и смахнул с мокрого от пота лица улыбку. – Работы мало, кушать надо. Совсем брюха нет.

Сапожков сунул ему тысячную купюру, посмотрел, как тот воровато прячет ее за пазуху и вдруг рявкнул на весь двор:

– Прекратите издеваться над животным. Вон отсюда!

Ишак рванул к калитке, обогнав хозяина. Славик метнулся к джипу.

Акатий дошел до крылечка, взялся за резные перила, обернулся:

– Страну… – горло перехватило, – державу… – Сапожков схватился за грудь и медленно стал оседать.

– Теть Наташа, теть Наташа, – закричал Славик, тыкая непослушными пальцами в телефон.

Наталья Кузьминична скатилась по ступеням, бросилась к мужу. Лицо его побагровело, глаза выпучились, он как завороженный, не мигая, смотрел на любимое, специально привезенное из дома кресло. Руки и ноги Акатия дернулись. Сапожков сейчас изо всех сил давил на тормозную педаль, рвал ручной тормоз, но машина мчалась задним ходом и не желала останавливаться. Заветное крылечко с каждым мгновением отдалялось.

Акатий шевельнул губами, он должен был успеть сказать очень важные слова – то главное, что только сейчас осознал…

Наталия упала на колени, склонилась к самому лицу мужа, но ничего не расслышала.

Остывшее за ночь солнце чуть тронуло краешек неба, и на серой в предутреннем свете снежной пелене, будто на опущенной в проявитель черно-белой фотографии, проступили голубоватые контуры окружающего трассу ландшафта. Ложбинка кювета, придорожный кустик, зигзаг оврага, темная полоска рощи вдали. Автобус нырнул в лощину – и тут же небо и степь слились, все растворилось в неясном сумраке. Остались среди неоглядной степи лишь ровная, будто проведенная рейсфедером по листу ватмана трасса, вереница пьяных телеграфных столбов на обочине и одинокий междугородний "Икарус" на дороге без начала и конца.

Предрассветное время. Зыбкое и обманчивое…

– Хотите, угадаю, как вас зовут? – попытался завязать разговор с отвернувшейся к окну девушкой молодой пассажир с открытым лицом и грустинкой во взгляде.

Помедлив мгновение, девушка переборола нежелание разговаривать с незнакомцем и, стараясь быть вежливой, вполоборота развернулась к попутчику.

– Зовут Мариной. Студентка. Еду домой, к маме, на каникулы. Я все сказала, или еще вопросы будут?

"С характером, – про себя улыбнулся парень. – Вон как взглядом из-под капюшона хлестнула".

– Рад с вами познакомиться. Не люблю путешествовать автобусом. Поездом, на мой взгляд, комфортнее: можно побродить, людей понаблюдать… А здесь приковали к креслу, и смотри себе в затылок впередисидящего пассажира. А еще лучше – пешочком… Пешочком, – повторил он с наслаждением. – Не думая о том, куда и зачем, налегке с посошком… Наглотаться пыли проселков… Посидеть по-над речкой, сказать: "Здравствуй!" рассвету, поразмышлять о вечном… Жаль, что времени на свое затаенное никак не выкроить.

Марина посмотрела на него внимательно, убедилась, что попутчик над ней не потешается и, немного подумав, откликнулась:

– Вы молодой, а говорите, как мой дедушка…

– Я хорошо сохранился, – пожал плечами парень.

– И кто же вы по профессии, если даже на свое затаенное времени не можете выкроить: посидеть по-над речкою, побродить с посошком?..

– Я – верист… или сочинитель, чтобы вам было понятнее. Вот такая, знаете ли, служба, скорее даже служение. Но поверьте, даже нашему брату, сочинителю, а, может быть, сочинителю особенно, хочется иногда побыть одному…

– А как ваша фамилия? Я знаю многих современных писателей.