Меченый
Шрифт:
– Через час-полтора.
– Как скажете, ваша милость!
– Свободен.
Бочку принесли минут через десять. Не вдвоем, как следовало бы, а вчетвером. И воду в нее таскали крайне неторопливо, по одному ведру! При этом постоянно забывая закрывать за собой дверь.
Особого смысла во всем этом я не видела. Пока не заметила, что по коридору постоянно слоняются одни и те же мужики.
«Бездушный и его ключ… – горько подумала я, взяла стул и пересела к стене, примыкающей к коридору. – Действительно, что бы не полюбоваться?»
Услышав стук ножек стула, Кром, складывавший наши пожитки в один из сундуков, удивленно посмотрел на меня и… вцепился в рубаху парня, только что опорожнившего в бочку очередное ведро:
– Видишь верхнюю черту на мерной свече?
– Д-да! – слегка побледнев, выдохнул тот.
– Если она прогорит раньше, чем вы наполните бочку, я лишу вас Посмертия.
Парень вытаращил глаза, выронил из рук ведро… А потом сообразил, что теряет время, вцепился в него мертвой хваткой и вылетел в коридор. Чуть не сбив с ног следующего водоноса.
Бочка наполнялась очень быстро: мальчишки носились с ведрами с такой скоростью, что у меня рябило в глазах. Естественно, часть воды проливалась на пол, но Крома это особо не беспокоило – он сидел на стуле у самой двери и мрачно глядел на вбегающих в комнату водоносов.
Иногда перепадало и любопытствующим: после пары взглядов глаза в глаза и ощупывания Посоха Тьмы у них появились какие-то дела во дворе. И в коридоре стало так же тихо, как в нашем фамильном склепе.
Это меня здорово обрадовало. И радовало до того момента, как бочка наполнилась, и Меченый предложил мне мыться первой: как только он взялся за ручку двери, я вдруг поняла, что безумно боюсь оставаться в одиночестве!
– Не уходи… – сгорая от стыда, попросила я.
Бездушный почесал затылок… и все-таки открыл дверь:
– Слышь, ты… Подь сюда!
Откуда-то со стороны лестницы раздалось тихое ойканье, и через десяток ударов сердца в комнату вошла тетка. Бледная, как полотно. В видавшем виды сарафане. С подолом, заткнутым за пояс, закатанными до локтей рукавами и с мокрой тряпкой в деснице.
– Да, ваша милость? – склонившись в глубоком поклоне, выдохнула она.
– Поможешь выкупаться и привести себя в порядок… – приказал Кром.
Служанка обреченно вздохнула и принялась стягивать с себя сарафан.
– Да не мне, дуреха! – поморщился Меченый. – Ее милости!
Потом перекинул в левую руку Посох Тьмы, подхватил ближайший стул и повернулся ко мне:
– Я посижу за дверью. Если что – зовите…
Мыться в горячей воде было самым настоящим блаженством – первые минут десять я бездумно сидела на чурбачке, кем-то предусмотрительно брошенном на дно бочки, и млела от прикосновений к волосам. А когда служанка смыла с моей головы пену от мыльного корня и попросила встать, я с трудом нашла в себе силы, чтобы пошевелиться.
Встала, позволила себя помыть и расстроенно уставилась на основательно помутневшую воду: дома она оставалась почти такой же чистой, как и была…
– Помочь вылезти, или посидите еще? – робко спросила тетка.
– Вылезу… – вздохнула я, кое-как перелезла через край бочки и огляделась по сторонам: вытираться было нечем! Кроме грязного колета или нижней рубашки.
– Сейчас принесу, ваша милость!!! – догадавшись, чем вызван мой вздох, воскликнула женщина и метнулась к двери.
Сообразив, что она вот-вот распахнет ее настежь, я сорвала с кровати покрывало и завернулась в него чуть ли не с головой. Как оказалось, вовремя – когда дверь с грохотом ударилась об стену, в дверном проеме возник встревоженный Кром. Видимо, среагировавший на топот служанки:
– Ваша милость, у вас все в порядке?
– Да… – кивнула я. – Просто послала ее за рушниками.
– А-а-а… – Меченый позволил тетке выйти в коридор и, на всякий случай оглядев комнату, аккуратно прикрыл дверь.
Минут через двадцать, уступив бочку Крому и завалившись в кровать, я уставилась в стену и задумалась о Бездушных. Вернее, не о самих Бездушных, а о причинах, вынудивших орденцев рассказывать о них неправду.
Конечно же, я понимала, что все Нелюди – разные. Но тот, которого я знала лично, совершенно точно не ощущал нарастающей боли в промежутках между убийствами, не испытывал потребности кого-то мучить и не нуждался ни в каком ключе. А еще вместо того чтобы радоваться моим страданиям или пользоваться моими слабостями, он сочувствовал, помогал и защищал!
«Может, это следствие соперничества между двумя орденами? – мелькнуло в голове. – И они пытаются друг друга уничтожить, в том числе и чужими руками?»
Мысль, навеянная рассказами отца о придворных интригах, показалась мне здравой. И я попыталась вспомнить, как Кром относился к служителям Бога-Отца.
Перед глазами сразу возникло лицо отца Димитрия. И я криво усмехнулась: он их убивал. Там где видел. Но не хаял никогда.
«А чего хаять? – мрачно подумала я. – Увидел, убил, вырезал очередную зарубку, и в путь – искать следующего».
На душе сразу же стало ужасно горько. И я поняла, что не хочу считать Крома орудием, созданным Двуликим для уничтожения слуг Бога-Отца.
Закусив губу, я повернула голову и ненавидящим взглядом уставилась на символ Отца-Отступника – Посох Тьмы.
Выглядел он жутко: темное, почти черное дерево, блестящее от долгого употребления и похожее на сгусток мрака. Навершия, окованные сталью и горящие отраженным светом свечей. Центральная часть древка, покрытая бесчисленными зарубками – последними штрихами, поставленными рукой Крома в книгах чьих-то судеб.