Чтение онлайн

(four banal), с уплатой за это особой пошлины; эти пошлины достигали подчас больших размеров. Точно так же существовало помещичье право, заставлявшее крестьянина молоть свой хлеб на мельнице своего господина (moulin banal). Оба упомянутые права имели во Франции самое широкое распространение. В пору полного развития феодального гнета крестьяне во многих местах обязаны были подковывать своих лошадей на кузнице своего господина, приобретать солод из его складов, не продавать своего вина в течение известного срока, когда продавалось исключительно вино их господина.

Куда же девались хозяева этих жилищ? Едва зарделась заря, как раздалась в чистом утреннем воздухе протяжная песнь пастушеской свирели. Замычали коровы, захлопал бич, а за животными ушло из деревни и все ее способное к работе население. Обитатели деревни ушли или в свои поля, или в свои виноградники, расположенные за рекой, по ее отлогому берегу. Только некоторые из них отправились для работ на своего господина, заранее назначенных им на сегодняшний день.

Теперь они - собственники своих земельных участков, сделавшихся наследственными. Удержав ленные участки в своих руках, сделав их безвозвратными, наследственными, феодальные землевладельцы признали и за своими крестьянами право передавать землю по наследству. Такое обладание землей, конечно, обеспечивало крестьян, давало им хотя нелегко добываемый, но все же верный кусок хлеба. На возникновение класса крестьян-собственников влияла, конечно, не одна феодальная система: нельзя сказать, чтобы это возникновение было только отражением установившейся наследственности ленов. Действовали тут и другие причины: и разорительные вторжения норманнов, и физические бедствия всякого рода и всякого же рода притеснения вызвали очень печальное явление - обезлюдение Франции. Тогда землевладельцы стали переманивать крестьян на свои земли и привлекали их к себе именно дарованием права передавать получаемые от них земли своим детям. Но мы видели, что обладание землей в те века влекло за собой обязательство службы, повинности, ставило получавшего землю в зависимость от даровавшего ее. И здесь было то же самое, но условия, на которых крестьяне наделялись наследственными участками, были весьма разнообразны. И тут частное брало верх над общественным., в чем и заключается одно из главных отличий феодального порядка; все зависело от частного договора, заключенного между крестьянином и его господином. До обладания наследственными участками крестьянин приравнивался к вещи, теперь же, если он и не представлял собой личности в смысле свободно располагающего собой человека, но был уже чем-то средним между вещью и личностью. Теперь крестьянин, можно сказать, сросся со своей землей, составил как бы одно целое с ней. Если владелец его сохранял старое право продавать своих крестьян, то продавал не иначе, как с землей. Благодаря этому крестьяне не были выброшены за пределы развивавшегося феодального общества, но также нашли и свое место в его окружности: они составили низший пласт в тех общественных наслоениях, которые образовали, возвышаясь друг над другом, различные феодальные владельцы.

Из сказанного нами можно легко понять, почему население феодальной деревни далеко не всегда представляло общество людей, равных друг другу, а - напротив того - большей частью в состав его входили лица, находившиеся в различных условиях жизни. Одно лицо находилось в большей зависимости от своего господина, другое - в меньшей. На низшей ступени крестьянского сословия находились так называемые сервы, то есть рабы. Они находились в полной зависимости от своего господина, представляли самое бесправное население. Единственное отличие их от античных рабов заключалось в том, что и сервы владели небольшими земельными наделами, переходившими, с согласия помещика, от отца к сыну, Выше них стояли крепостные (mainmortables), обязанные платить определенную подать за землю, нести уже определенные повинности: последние определялись или договором, или просто обычаем. На высшей ступени стояли вилланы. Они были уже похожи скорее на арендаторов, чем на крестьян: пользовались личной свободой и далее подлежали суду не ближайшего своего господина, а лица, стоявшего над ним, его сюзерена. И они платили своему сеньору известные подати. Но подразделения эти настолько не выдавались для постороннего глаза, что все население феодальной деревни называлось долго одним общим именем - сервов. Настолько, следовательно, превышала все эти различия власть феодала: последний, пользуясь долгое время полной беззаконностью, клал свою тяжелую руку на всех без различия. Таким образом, все население средневековой деревни зависело от замка или от монастыря, бывшего также замком своего рода: без замка невозможно себе и представить ее.

Но обратимся к нашей деревне. Чувствуется близость полудня. Вернулись с поля стада землевладельца и его крестьян. Нарушился опять покой деревни, поднялась пыль, выбежали хозяйки, чтобы загнать своих животных; усердно помогают им в этом ребята. За стадами возвращаются со своих работ и деревенские хозяева: вот идут они в своих запачканных рубахах, с шапками из шерстяной материи на головах, в грубых толстых башмаках, с земледельческими орудиями в руках и на плечах, загорелые, бородатые, обли- тые потом. В костюмах их преобладают темные цвета. Медленно расходятся они по своим помещениям, где к их приходу заготовлен уже полдник; дымится на столе суп, а на вторую смену ожидают их овощи да какая-нибудь каша или мучное блюдо. После полдника наступает полное затишье - крестьяне отдыхают.

Средневековый крестьянин (со старинной миниатюры).

Вместе с крестьянами, отбывавшими работу на господина, вернулись и лица, которые надсматривали за ними. Каждый из крестьян посещал работу для своего господина несколько дней в году.

Они копали рвы, клали гати, чинили дороги, делали необходимые исправления в самом замке, наконец, обрабатывали поля своего господина. Во время этих занятий работники кормились за свой собственный счет. Кроме отправления известных барщинных повинностей, крестьяне обязывались нести различные подати. Так, они платили подушную подать, причем с мужчины взималось в восемь раз больше, чем с женщины, на Рождество с каждого дома или, что то же самое, с каждого дыма платилась так называемая подымная подать; кроме того, бралась подать и с земли. Платили нередко деньгами, а чаще всего натурой, то есть домашними животными, в случае их размножения, и произведениями, получаемыми с земли, иногда в размере половины жатвы. Самой тяжелой была военная повинность, так как она порой надолго отрывала крестьянина от земли. Кроме определенных, сделавшихся обычными повинностей, крестьяне несли и чрезвычайные, в следующих четырех случаях (taille aux quatre cas): они должны были складываться, чтобы выкупать из плена своего господина, а это случалось нередко в те воинственные времена; они же помогали господину своими средствами, когда он отправлялся к Святым местам; они несли на себе часть расходов, вызывавшихся посвящением старшего сына господина в рыцари и, наконец, выходом его старшей дочери замуж. Во всех этих случаях размеры повинности определялись самим феодальным землевладельцем, что, разумеется, давало полный простор произволу. В довершение всего, крестьянин получал за произведения своего труда весьма немного. Бывали такие случаи, что помещик покупал эти произведения сам, назначая при этом цену за них по своему усмотрению. Бывало и так, что произведения крестьянского труда забирались не за наличную плату, а в долг. Помещик пользовался правом производить те или иные покупки раньше своих крестьян, предоставляя, таким образом, им только остатки. Все это делало жизнь средневекового крестьянина весьма тяжелой.

Это тяжелое положение низшей братии могло вызывать сострадание и сочувствие к ней в душах чистых и добродетельных. Сохранились чудесные сказания, свидетельствующие об этом. Эти сказания - не поэтический вымысел, а скорее поэтизированное отражение действительности. В этом отношении заслуживают особенного внимания широко распространенные в средние века сказания о св. Елизавете, ландграфине Тюрингенской, жившей в том же XIII веке, к которому приурочивается наш настоящий очерк. Св. Елизавета находила величайшее утешение в благотворении бедным, жившим на землях ее мужа. Она делилась с ними всем, что только имела, и терпела ради них лишения. Часто спускалась она с высот, поросших лесом, где был расположен ее замок, в долину и щедро благотворила здесь. Однажды она раздала все деньги, которые имела при себе, но сердце ее болезненно сжалось при виде бедняка, оставшегося без милостыни. Тогда она отдала ему свою дорогую перчатку. Один из сопровождавших ее рыцарей, продолжает сказание, купил у бедняка эту перчатку, прикрепил ее к своему шлему и никогда не расставался с ней. Он стал с той поры необыкновенно счастливым человеком: побеждал своих противников на всех турнирах, а в крестовом походе приобрел себе громкую славу. Умирая, он объявил, что все свое счастье приписывает тому предмету, который принадлежал когда-то св. Елизавете. Но святая ландграфиня не довольствовалась раздачей денег; она посещала самые бедные, самые грязные хижины и, как светлый ангел, облегчала тяжелую долю беднейших поселян: она их утешала, платила их долги, снабжала их одеждами, крестила их детей, хоронила их покойников. Она любила творить милостыню втайне и нередко украдкой спускалась с замковых высот, избегая всяких встреч. Раз она спускалась по крутой тропинке в сопровождении одной из своих любимых девушек. Она несла с собой корзину с хлебом, мясом и яйцами, чтобы разделить их между своими бедняками. И вдруг перед ней совершенно неожиданно предстал ее муж, возвращавшийся с охоты. Он пожелал посмотреть, какую тяжесть несет она, и с этой целью приоткрыл плащ, покрывавший корзину, которую она крепко прижала к своей груди, не желая, чтобы кто-нибудь узнал о задуманном ею добром деле, кроме ее обычной спутницы. Но силы небесные были невидимо с ней. Сняв покрывавший корзину плащ, ландграф увидел в ней дивные, необыкновенные, никогда им дотоле не виданные красные и белые розы. Это тем более изумило его, что все розы давно уже отцвели. И вдруг над головой св. Елизаветы появилось сияние в виде креста. Ландграф предоставил св. Елизавете продолжать свой путь, а сам, пораженный и задумчивый, начал медленно взбираться на крутизны Вартбурга. Потом на месте встречи с Елизаветой он приказал воздвигнуть колонну, увенчанную изображением креста. Эти дивные сказания о Тюрингенской ландграфине свидетельствуют о том, как высоко ценилась добродетель в те тяжелые, в те смутные времена. Эти легенды потому и могли сложиться, что сама жизнь, хотя и редко, представляла

такие примеры самоотверженной, горячей любви к низшей братии. Эта любовь облегчала тяжелое положение бедняка, а где ее не было, это положение становилось еще тяжелее.

Однообразно протекал рабочий день в средневековой деревне, как однообразно протекает он в деревне, современной нам. Вот пролетели часы полуденного отдыха. Опять потянулись в поле стада, опять отправились крестьяне на полевые работы. Работы эти продолжаются до самого солнечного заката.

Солнце закатилось; возвращаются стада и обитатели деревни. Ниспадают сумерки. Над хижинами вьется дымок, зажигаются огни, хлопочут хозяйки около нетерпеливо мычащих коров,.. На поле ложится туман, из-за леса выплывает золотой месяц, обливая все своим фантастическим светом. Деревня уснула. Но вот в стороне замка раздаются крики, слышится шум, топот коней, лай собак. На подъемный мост, только что прогремевший своими цепями, выбегают замковые слуги; в руках их огни. Эти огни зашевелились, замелькали вскоре по тропинкам, по дороге, ведущей наверх. То владелец замка возвращается с охоты, усталый, но все же веселый: охота была хороша. Скоро и в замке воцарилась тишина: прогремели цепи, прозвучала протяжно в ночном воздухе труба с высокой башни. По стенам замка совершают обход, идут в последний раз дозором оруженосцы, то пропадая в тени, то выступая на свет месяца, высоко поднявшегося в небе, играющего лучами на их шлемах, перебросившего серебряную полосу через реку, закинувшего лучи свои сквозь густые ветви кладбищенских деревьев на чью-нибудь забытую могилу и проливающего в изобилии свой мягкий фосфорический свет на уснувшую деревню.

Воскресенье в деревне

Церковный колокол призывает к молитве обитателей деревни. Церковь светла и чиста: за чистотой в ней смотрят сами крестьяне, так как они должны исполнять в ней различные обязанности. Она представляет резкий контраст с хижиной бедняка: в ней много света и воздуха, сюда приходят, наряжаясь в лучшие одежды. Сходятся и съезжаются сюда также обитатели других окрестных деревень, не имеющих своих собственных церквей. У церковной ограды останавливаются различные повозки, в которых приехали отдаленные богомольцы.

Церковная служба сопровождалась проповедью. Начиналась последняя латинским текстом, за ним следовало обращение к слушателям, потом повествование, подходящее к данному дню, увещания и заключительное обращение к присутствующим. Вот несколько отрывков из средневековых проповедей. «Возлюбленные! не гневайтесь, если проповедь будет несколько длинна. Если бы между нами жил чужеземец, прибывший из далекой стороны, и встретил бы здесь знакомого и соотечественника своего, то он, конечно, с жадностью и без всякого раздражения выслушал бы то, что ему мог бы рассказать такой человек о его родине и о его друзьях. Вы же здесь все на чужбине и должны поэтому благоговейно выслушать то, что будет рассказано вам о вашем Отце и Матери-Церкви и ваших согражданах - ангелах и святых. Но так как вы сегодня устали, а некоторые озябли (проповедь говорилась зимой, в день Рождества Христова), то я намерен вкратце рассказать вам о том, как пришел в мир Господь, чтобы избавить человечество от власти сатаны.» «Братья мои!
– читаем мы в другой проповеди.
– Можно было бы многое сказать по поводу настоящего святого дня, о чем я хочу, однако, умолчать, чтобы некоторые из вас не вышли из церкви в раздражении до окончания церковной службы. Ибо многие пришли издалека и должны проделать большой обратный путь, других ожидают дома гости или плачущие дети, или у них есть другие дела, или они слабы, болезненны, плохо одеты; поэтому я хочу прибавить к сказанному мной лишь немногое». Иногда вся проповедь заключала в себе простой рассказ, легенду, библейскую историю. Брались примеры и из языческих писателей. Поэтому мы читаем в одном сборнике проповедей следующие слова: «Так как мы сегодня, возлюбленные, прекратили радостное пение и обратились к печальному (проповедь произносилась в одно из воскресений, предшествующих Великому посту), я хочу вам рассказать вкратце историю из языческих книг, которая научит вас, как вы должны избегать мелодии мирских увеселений, с тем чтобы иметь возможность петь вместе с ангелами сладкогласную мелодию на небе. Кто найдет алмаз даже в грязи, должен поднять его и поместить в королевском уборе; так и нам полезно отыскивать все полезное, что можно найти в языческих книгах, и обращать найденное на созидание Церкви, Христовой невесты». После этих слов проповедник рассказал эпизод об Одиссее и сиренах; под последними, по его словам, следует разуметь любостяжание, высокомерие и сластолюбие. Они могут погубить людей, как сирены могли погубить спутников Одиссея. «Так, например, высокомерие, - продолжает проповедь, - говорит одному: «Ты молод и благороден, ты должен приобрести себе славу храброго рыцаря, лишь не щади своих врагов, убивай всякого, кого можешь»; оно лее говорит другому: «Ты должен совершить путешествие в Иерусалим и раздавать побольше милостыни, тогда тебе будет оказываться почет и сочтут тебя за благочестивого человека»; то же высокомерие говорит монаху: «Ты должен побольше поститься, молиться и громко петь, тогда все прославят тебя, как святого». Под Одиссеем, - говорит проповедь, - разумеется истинный христианин, который, переплывая на корабле Церкви житейское море, привязывает себя к мачте, т. е. ко кресту Христову» и т. д. Вообще к аллегории прибегали проповедники очень часто. Так, в другой проповеди рассказывается о том, как один из св. отцов вышел раз погулять и встретил в лесу негра, который рубил дрова, вязал их в вязанки и старался поднять их с земли. Одна вязанка была тяжела, но негр связал с ней еще вторую и благодаря этому уже совершенно не мог нести их. Далее св. отец увидел второго человека, который черпал воду кувшином, не имеющим дна, так что зачерпываемая вода вытекала из кувшина. Наконец он заметил двух людей, которые несли перед собой

деревянный брус, один поддерживал его с одной, другой - с другой стороны. Неся свой груз таким образом, они хотели войти в городские ворота. Но так как ни один из них не хотел уступить дороги другому, то оба они остались за городскими воротами. Негр - это человек, который набрасывает одни грехи на другие и вместо того, чтобы каяться в старых грехах, делает новые до тех пор, пока не падает под их бременем в полном отчаянии. Под вторым человеком, черпающим воду продырявленным кувшином, следует разуметь того, кто хочет приобрести заслуги перед Господом своей милостыней и добрыми делами, но в то же время теряет их снова из-за грехов и пороков. Двум лицам, несшим большой груз, уподобляются те, которые несут на себе тяжкое иго высокомерия, а потому не могут войти в Небесный Иерусалим. Очень интересно и характерно содержание одной средневековой проповеди, произносившейся в День памяти всех святых. «Так как, - говорит она, - мы праздновали сегодня день во славу и в честь всех святых Божьих, то мы должны его праздновать в помощь и утешение всем в Бога верующим душам усопших. Они пришли к концу того пути, по которому все мы должны пройти, они дошли до гостиницы, и мы не можем знать, в каком положении находятся дела их. Мы все должны пойти туда, но никто из них не может вернуться обратно к нам. Что мы представляем теперь собой, и они были тем же когда-то. Что они теперь, тем должны мы сделаться, такова воля Господня. Теперь они ожидают ежедневно, и особенно в сегодняшний день, вашей помощи. Если вы думали о душах своих предков не так, как они того заслуживали, сегодня вы должны искупить это упущение вашей милостыней, вашей жертвой, вашей молитвой. Сегодня многие тысячи душ будут освобождены из ада общими молитвами всех христиан; вот почему они в продолжение