Чтение онлайн

Вновь начались ожесточенные бои, особенно тяжелым было положение 27-й Волынской пехотной дивизии Армии Крайовой. Так, в 24-м полку осталось всего лишь около 44 процентов состава, в 50-м полку в двух батальонах по 50 процентов, а остальные два батальона погибли под Замлыном… Многих партизан мучила малярия, другие болели тифом. В боях дивизия потеряла уже свыше полутора тысяч человек, все тяжелое оружие, обозы, полевой госпиталь. Положение становилось трагическим. У дивизии остался единственный шанс на спасение — пробиться через фронт на советскую сторону. Майор Жегота принял такое решение 21 мая. Он доложил о нем главному командованию Армии Крайовой, но, не ожидая ответа, приказал пробиваться на север к Дывину. Местом сосредоточения назначил район Коширского Камня. Дивизия выступила, разделившись на три колонны: 33-й пехотный полк под командованием капитана Гарды, к которому присоединился конный отряд майора Иванова, колонна 50-го пехотного полка, а также штаб дивизии и тыловые подразделения.

Решение о переходе дивизии на советскую сторону не было одобрено «верхушкой». Для главного командования Армии Крайовой оно означало исключение этих отрядов не только из плана «Буря», но и вообще из рядов Армии Крайовой, поскольку в районе Гадомич находилась 1-я армия Войска Польского…

22 мая майор Жегота получил срочную радиограмму. Командующий Армией Крайовой приказывал: «Со всеми силами дивизии перейти за Буг, на Люблинщину».

Однако менять решение было уже поздно. И вот теперь польско-советская партизанская группировка капитана Гарды и майора Иванова общей численностью свыше семисот человек шла в сторону фронта, к Припяти, в район Ратны…

Уже несколько ночей подряд плелись партизаны через леса, подмокшие луга и глинистые поля, по трясине и топям. Брели, вытаскивая из болота раскисшие сапоги, размокшие башмаки или чаще всего босые ноги. Болото, заросшее скользкими, змеевидными растениями, затрудняло продвижение вперед. Водяные растения переплетались с размешанным ногами людей илом. А под водой зачастую скрывалось болото. Смерть подстерегала каждого, кто пытался сворачивать вбок, чтобы найти лучшую дорогу.

С упорством, шаг за шагом брели вперед партизаны — серые сгорбившиеся фигуры с заросшими лицами и лихорадочно пылающими, покрасневшими от недосыпания глазами.

Ночи были прекрасные. Потоки лунного света заливали окрестности, превращая листья желтых кувшинок в серебряные диски, а длинные перья тростника в блестящие султаны. Кое-где среди трясины сверкал как серебро папоротник. Часто из-под ног выскакивали вспугнутые лягушки и тут же исчезали в болотной трясине. Нечем было защититься от комаров, которые лезли за ворот, в рукава гимнастерок, попадали в глаза, уши, нос, безжалостно кусали шею и щеки.

— Эх, кровопийцы, словно фашисты, чтоб их… — сетовали и чертыхались партизаны, отмахиваясь от назойливых насекомых.

Шли, глядя под ноги, до боли всматриваясь в темноту уставшими глазами. Время от времени кто-нибудь ронял то угрожающие, то жалобные слова…

— Хоть бы этих швабов никакая зараза не минула, чтоб их черти побрали…

— Ребята! Этим болотам, пожалуй, нет конца…

— Тебе болота не нравятся? — иронично спрашивает кто-то. — Молись, дорогой, чтобы гитлеровцы нас не нашли… Эти болота тебя приютят и прикроют…

— Тише там! Заткнитесь, болтуны, — шипит кто-то сердито — очевидно, какой-то офицер.

— Ему все мешает.

— Он прав.

Где-то сбоку раздался треск автоматов. Темноту ночи разрезали трассирующие пули. Это охранение столкнулось с невидимыми постами врага.

И опять тяжелое пыхтение людей, хлюпающее болото и приглушенные голоса.

— Выслеживают и преследуют… Чтоб им сдохнуть…

— Пес! Не накликай беды.

— А мы? Бредем как волки, голодные и преследуемые…

— Не разговаривать! Хотите, чтобы нас пощупали из пушечек?

Голоса замолкли, и только продолжительное кваканье лягушек сопровождало облепленных грязью партизан. Шли в истертых, прокопченных у костров лохмотьях, за спинами висели пустые мешки и ранцы, а в них — крохи хлеба, картофеля, моркови или свеклы.

Вышли на сухую полоску земли. Замертво падали от усталости. Но командиры бдительно следили:

— Не садиться! Вперед, марш…

Над горизонтом взлетела в небо ракета. И еще одна, и еще… Ночь проясняется. Ракеты гаснут. Опять темнота.

— Вперед, вперед! — продолжают раздаваться команды по-польски.

— Вперед, друзья, скорее! — вторят голоса по-русски. Как ленивая змея, тянулась партизанская колонна.

Твердые ремни и холщевые пояса впивались в плечи, спины гнулись под тяжестью боевого снаряжения: ручных пулеметов, автоматов, сумок с боеприпасами и гранатами. Тащили разобранные станковые пулеметы. На носилках несли несколько раненых, пострадавших от налета врага, когда выходили на эти пустынные места. Все надо было нести на собственных спинах. Кони из партизанского отряда майора Иванова и разведэскадрона полка, которых не успели оставить в придорожных дворах, утонули в болоте, несколько были убиты, порублены на куски, а мясо сварено и выдано как паек на дорогу. Порции были небольшие. На третий день похода от них уже ничего не осталось.

И опять рассвет. Вверху, как всегда с утра, слышался глухой рокот. Это «рама» — фашистский разведывательный самолет.

Ряды партизан облетают приказы — останавливаться, расползаться в поисках сухой земли. Командиры рот расставляют охранение. Бдительность прежде всего. Враг может быть очень близко!

Капитан Гарда с майором Ивановым проверяют подразделения. Партизаны смертельно утомлены, запавшие глаза горят голодным блеском, пронизывает холодным ветром, но разжигать костры запрещено. Впрочем, что жечь? Все мокрое, прогнившее и зловонное. Гарда приказывает делать подстилки из ивовых прутьев и тростника и класть их слоями. Партизаны выполняют приказ и укладываются спать.

Командиры рот идут на совещание. Капитан и майор выслушивают доклады о ночном рейде, отдают распоряжения на день отдыха и следующую ночь. До цели недалеко. Офицеры расходятся по подразделениям, сбрасывают верхнюю одежду, с трудом стягивают размякшие сапоги. Гарда с Ивановым роются в картах.

— Надо поторапливаться, — беспокоится майор. — За нами может быть погоня… — Иванов отбрасывает со лба пряди слипшихся от пота волос, расстегивает выцветшую тиковую гимнастерку, ослабляет ремень, на котором висит тяжелый маузер в деревянной кобуре. — Как думаешь, Ян?