Чтение онлайн

– То есть?

– Невест у меня было… Ого-го! Но тебе, как мужчина мужчине… - Борис качнулся и зашептал. Олег видел толстые мокрые губы, - как мужчина мужчине: эта ничего, жить можно… Ха-ха-ха!.. Некоторое время…

Олег спиной вышел в коридор и поманил за собой Бориса. Не выпуская из рук стакана, тот поплелся к нему. Олег зажег свет, взял стакан и поставил его на верхнюю полку вешалки, среди шляп и кепок; прижал Бориса в угол, между стеной и мякотью свисающих пальто, грубо схватил его за шиворот, зацепив вместе с рубашкой и галстуком кожу у шеи. Борис засопел, покраснел от натуги и страха, скуксился и выдавил плаксиво:

– Ты чего?.. С ума сошел? Кунгурка!.. Я кричать буду… Бандит!

– Кричи. Ну?.. Громче!
– Олег прижимал Борьку к стене.
– Ты не представляешь, с каким наслаждением я дал бы тебе по харе. Но я не могу этого сделать по одной причине: я - милиционер. Ты же сразу начнешь вопить на всех перекрестках, что тебя, бедного, избивала милиция… А тебя надо бить смертным боем, потому что ты - мерзавец, негодяй, мразь. Ты и в школе был таким, только маленьким негодяйчиком. Но теперь ты - законченный мерзавец, высшего сорта. Слышишь? Тебе, наверно, уже говорили, кто ты. Так я подтверждаю: подлец!

Бориса трясло. Он бормотал какие-то слова и пытался выскользнуть из рук Олега. Но Олег его больше и не держал. Он оттолкнул его и вернулся в шумную комнату.

После чая стали расходиться. По улице плелись, болтая, густой толпой. Добрались до угла. Постояли. Долго выясняли, кто куда идет дальше. Долго не могли проститься. Наконец разделились. Борис и Олег двинулись прямо. Между ними была Тамара. Она о чем-то спрашивала. Борис что-то отвечал. Олег тоже отвечал.

Вдали показалась зеленая точка. Борис выбежал на мостовую, поднял руку. «Волга» промчалась мимо него, но все же, скрипнув резиной, остановилась.

– Куда вам?
– спросил шофер, высунувшись в приоткрытую дверцу.

– К Смольному, - крикнула Тамара, подбегая к нему.

– Не могу, я в парк…

– А где парк?

– На Конюшенной.

С водителем другой машины Борис долго разговаривал вполголоса, держась за крышу кабины, пока они не пришли к соглашению.

– До свидания, - сказала Тамара.

Олег покивал головой и сжал ей руку:

– Всего хорошего… Верьте в то, во что верите.

И, не взглянув на усевшегося впереди Бориса, зашагал прочь.

Он шел по узким гранитным плитам набережной, едва не задевая перил, и песок скрипел под ногами. Вода в канале была черной, тихой, гладкой; в ней плавали, искрясь и покачиваясь, желтые тропинки, проложенные уличными фонарями. Олег миновал тонкую, мрачную, немую колокольню Никольского собора, вышедшую на самый берег, свернул к Консерватории… Людей встречалось мало. Трамваи были пусты.

У лифта стоял мужчина с седыми висками и короткими рыжеватыми усиками. У него оттопыривался карман на груди, внутри пальто; в руках он держал свертки. Мужчина пропустил в кабину Олега, зашел сам и защелкнул тяжелую железную дверь.

– Вам какой?

– Тот же, что и вам, - сухо ответил Олег и повернулся к нему спиной.

– Вы в этом уверены?

Олег промолчал. Выйдя из лифта, он открыл французским ключом дверь и прошел к себе в комнату, не заботясь о минутном попутчике.

Петька спал. Олег не стал зажигать свет, чтобы не будить его, разделся и лег.

В этой темной тишине, в этом покое он особенно остро ощутил потерю чего-то необъяснимо приятного, радостного. Свет, говор, музыка, смех, движение - то, что было еще лишь какой-нибудь час назад, представилось ему спектаклем, донельзя пестрым, ярким, шумным. И он, Олег, был на сцене, в прожекторах юпитеров. Но опустился серый пропыленный занавес, стихла музыка, потухли огни, опустели сиденья. Представление окончено…

«Неужели окончено?

Но почему же я не взял у нее номер телефона? Я ничего не спросил у нее. Я ничего не знаю о ней. Вот так встретиться и потерять! Вдруг это та самаявстреча? Одна-единственная и невозвратимая.

А Борис? Что у них общего? «Скажи мне, кто твой друг»… Нет, нет, только не это. Как она сказала? «Не знаю, наверно, мне всю жизнь везет на хороших людей, но пока я не плачу». А этот подлец, подонок! «Жить можно… некоторое время»… Сказать ей? Ах, как запуталось все сразу! Какое право имею я сплетничать? Если бы я был случайным человеком, и то… И все-таки должна же она знать, какая это мразь!

Но не слишком ли я жесток по отношению к нему? Не думаю ли я так о нем, ища своей выгоды? Нет. «Сейчас что ни дай, какую абракадабру ни напиши, но про химию - суй, пойдет… В общем котле все сварится». И темку свою связал с химией… Разве не подонок?

Почему вор расплачивается за воровство, а этот, если он не перейдет границу закона, не станет высказывать свои мысли вслух, будет всю жизнь воровать открыто, днем, на глазах у всех? Почему мы снисходительны к нему? Что с ним делать? Воспитывать? Хорошим примером? Добром отвечать на зло? Но его уже воспитывали почти половину его жизни, а все гадкое, мерзкое, что было у него в школьные годы, осталось. И не только осталось, но разрослось. Тогда ждать его естественной смерти? Ждать поколения, пока выветрится аникеевщина из его детей, внуков, правнуков? Ждать и кормить его? Кормить и подсчитывать, сколько людей отравилось его духом?

Подлец и трус. Как испугался меня! И как чесались руки… В школе все было проще. А теперь мы - взрослые…»

Олег засыпал. И вдруг что-то толкнуло его, разбудило. Забилось частыми ударами успокоившееся, задремавшее было сердце. В сонной тишине слышался женский голос за стеной. Тоськин голос. И Олег вспомнил мужчину с седыми висками…

Когда-то, давно-давно, эта квартира принадлежала деду Филарету. Олег видел его лишь на фотографиях. Три комнаты в квартире были проходными, а одна - дедов кабинет - стояла на отшибе. После революции комнату, ту, что у самой кухни, заняла Василиса Максимовна, одинокая женщина, с годами превратившаяся просто в Максимовну. Людмила, старшая дочь Филарета, вышла замуж за капитана дальнего плавания и переехала к мужу. Вскоре вышла замуж и Нина. К тому времени умерла бабушка, и мать с отцом остались в той комнате, где жили теперь Олег с Петькой.