Напряжение
Шрифт:
– Мы с Балахончиком в мастерской сделали, по труду.
– Зачем?
– Так просто…
– Что значит «так просто»? Просто так ничего не делается. Была ведь какая-то цель? Была. Так вот, какая?
– Мы в войну хотели играть.
– В войну? С настоящим оружием? С настоящим порохом? А ты знаешь что такое война? Ты знаешь, что в войну у-би-вают?! Убивают! И ты тоже едва не…
– Я же не хотел… Честное слово.
– Еще бы ты хотел!! Как это случилось? Ну, говори!
– У нас в классе мальчишка есть. Витька Кругликов. Он всегда приносит что-нибудь в школу и хвастается. И сегодня принес медаль старинную, с Иваном Грозным, серебряную. Я попросил показать, а он не дает, А Балахончик мне и говорит: «Давай пугнем его «пушкой» - сразу покажет. Не только покажет, но и совсем отдаст». После уроков вышли мы все во двор, зашли за угол, я револьвер вынул и говорю нарочно: «Руки вверх!» Витька испугался, поднял руки, а Балахончик давай его обыскивать. И тут, не знаю, как получилось: наверно, я нажал курок, пистолет и выстрелил, в руку Балахонову…
Олег в ярости схватил Петьку и стал трясти:
– Мерзавец, да знаешь ли ты, что ты натворил?!!
Он швырнул Петьку на кровать, вытащил ремень, размахнулся… Со свистом кожаный пояс рассек воздух. Петька орал, затыкая себе рот ладонью и повторяя:
– Ой, не буду… Ой, не бей меня… Оле-ег!! Я не хотел… Я никогда не буду…
В дверь стучали все настойчивее, громче и громче. Олег не слышал. Он только увидел перед собой Максимовну, которая вцепилась в Петьку, и стоящую чуть поодаль перепуганную Тосю.
– Оставьте меня, слышите?
– гаркнул Олег.
– Не оставлю, - хрипло кричала старуха.
– С ума сошел, забьешь ребенка!
Петька приподнялся, отстранил Максимовну:
– Уйдите все! Уйдите!..
– Лицо его было горячее, красное, распухшее.
– Господи, что же делать, что делать?..
– Идите, идите, - сказал Олег и запер за женщинами дверь.
Ярость сменилась растерянностью, безразличием. Он удрученно ходил по комнате, заложив руки за спину, останавливался, брал со стола страшную самоделку, разглядывал ее, качал головой и снова принимался ходить. Он потерял счет времени. А когда посмотрел на часы, был уже поздний вечер.
Он вышел в прихожую и позвонил на работу.
– Что у тебя с парнем?
– спросил участливо Гуляшкин.
– Мне Костя сказал… Стекло разбил?
– Хуже… Ну, как там дела?
– Раков «раскололся». Так что все в полном порядке.
– Мне приехать?
– Не надо.
Они простились. Мимо Олега просеменила Максимовна, взглянув на него недобро. Потом вернулась и сказала:
– Ты смотри… Я на тебя управу найду. Посмей мне еще ребенка пальцем тронуть. Только посмей. Сам цел не будешь. Знала бы Нина Филаретовна!.. Своих детей нарожай да и лупи на здоровье, а Петьку не смей… Смотри какой нашелся!
– А вы знаете, что случилось?
– Что бы ни случилось… Знать не знаю и знать не желаю.
– Очень плохо…
И ушел к себе, не пожелав Максимовне «спокойной ночи».
Петька спал все в том же положении, поперек Олеговой кровати. Он все еще всхлипывал и вздрагивал. Олег посмотрел на тонкие Петькины руки, на пальцы с чернильными кляксами, потом увидел тетрадку с недописанной задачкой на столе… И вспомнил рассказ Буяновского о военном уставе. Когда разум берет верх над чувствами… А он… Этого худого, бледного, заброшенного ребенка… Чья вина во всей этой истории? Его, Олега. Он должен был сечь ремнем себя. Да, себя.
Но и Петьку надо было… Нельзя жалеть. В таком деле никак нельзя. Лучше переборщить.
Олег поставил раскладушку. Осторожно взял брата на руки и понес. Укладываясь под одеяло, Петька проснулся и обнял Олега, не раскрывая глаз.
– Олежка, все равно я тебя очень, очень люблю, - зашептал он на ухо.
– Только ты меня никогда не бей… Никогда, никогда…
Олег присел рядом, положил руку на его шею и чувствовал, как молоточком стучит кровь в вене!
– Ты думаешь, для меня это удовольствие? Глупый. Ты должен так вести себя, чтобы я гордился тобой.
– Я постараюсь… Хочешь, дам слово?
– Вот и хорошо. А теперь скажи мне, только честно-честно: для чего вы сделали самострел?
– Понимаешь, мы с Толькой хотели летом играть в войну. Без патронов, конечно. Да ты знаешь, он у нас и не стрелял. Мы пробовали - одни осечки… А тут как назло…
– Ну, а если бы ты поднял пистолет и мальчик отдал бы тебе медаль насовсем, ты взял бы ее? Честно.
– Честно? Ну, взял бы.
– Вот видишь… Молодец, что можешь честно сказать. Так вот слушай: то, что вы сделали сегодня, имеет вполне определенное название. Это разбой. Был бы ты постарше, тебя надолго посадили бы в тюрьму. Тебе и так достанется, но ты еще мальчик… Я верю, что вы пошутили, и думаю, ты понимаешь, какая это была грубая, глупая и жестокая шутка. А с оружием вообще не шутят. Ни при каких обстоятельствах. Ты понял, что заставило меня?.. Потому что я знаю людей, которые вот так же начинали с игры, а кончали гнусным преступлением и тюрьмой. И мне стало страшно за тебя. Ведь я тебя тоже люблю.
– Я знаю, - сказал Петька.
– Но ты меня огорчил тем, что сказал про медаль. Значит, ты жаден? Не знал я этого. Никогда не завидуй чужим вещам. Больше люби дарить, чем получать подарки. Слышишь? Ну, спи…
Петька закрыл глаза, полежал некоторое время тихо и молча, не отпуская руки брата. И вдруг спросил ни с того ни с сего:
– Олежка, а ты женишься?
– С чего ты взял, дуралей?
– Нет, я так, на всякий случай… Я иногда думаю: вот ты женишься, а я куда денусь?
– Если не будешь стрелять, останешься со мной.
4
Раков признался не только потому, что устал и сдался. Он был выносливее, умнее и хитрее остальных. И он понял, что, как ни петлял, ни лгал он на предыдущих допросах, все равно в каждой беседе оставлял какие-то улики против себя, крупинки правды. То проговаривался, то забывал о предыдущем своем показании, неискреннем, и давал новое, близкое к истине. И эти мелочи, разбросанные тут и там в протокольных листах, в конце концов окружили его, как войска окружают противника, принуждая сдаться или уничтожая его. Еще немного - и капитуляция неизбежна. Но если признаться чуть-чуть раньше, суд учтет чистосердечие и даст меньший срок. Так пусть суд думает лучше о нем, чем о Говоркове.