Незримое
Шрифт:
А потом сидел за обшарпанным столом, глядел на неуместную в данной обстановке фарфоровую чашку, куда ему все подливала и подливала чай постаревшая копия девоптицы, и мысленно молился о скорой смерти.
– …И сад сорняком зарос, не следишь совсем, Ярик, – попеняла, очевидно, теща.
– …И баньку б давно срубил, а то ж и отдохнуть никого приличного не позвать, что в вашей глуши делать?
– …И крыша, того и гляди, обвалится. Я вот сижу-сижу и прямо чувствую, как она трещит надо мной, грозя похоронить здесь навеки.
Ярополк с надеждой возвел глаза к потолку…
– …А детей в такой обстановке растить нельзя. Негоже приводить в этот мир детей, коли сами на ногах едва стоите…
– Так мы и не собираемся, мама! – вмешалась золотоволосая девоптица.
– Как это не собираетесь? – возмутилась теща. – А я, по-вашему, вечная? Мне, по-вашему, внуков понянчить не хочется?
– Но ты же сама сказала, мама…
– Я сказала, что б вы на ноги встали, а не про детей забыли.
Ярополк гипнотизировал взглядом чашку, в которую с крыши действительно летела какая-то шелуха, отчего по бурой поверхности шли круги.
– …И работу пора нормальную найти, а то много ли он подымет на своих кокосах?
– Шаман!
На сей раз умолять не пришлось, и уже через секунду Ярополк стоял на прекрасной лесной опушке, чувствуя, как бешено колотится сердце, а на языке горечью оседает невкусный тещин чай.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Птица парила над водой. Крохотная, пестрая, будто совместившая в своем оперении все возможные оттенки неба и моря, и Ярополк не смог удержаться. Он плыл на вручную сколоченном плоту, казалось, целую вечность.
И сначала у него были весла, а потом – только воля великого океана.
Сначала его сопровождал азарт погони, а потом – только затмившая разум жажда обладания.
Сначала он не понимал, что творит, а потом увидел в своей руке небесную птичку и сокрушительно вздохнул. Через несколько мгновений на мокрых досках рядом с ним стояла бледная дева с нежно-голубыми глазами и короткими пушистыми волосами цвета морской волны.
Но не смеялась она, как прежние – катились слезы по фарфоровым белым щекам.
– Яр, мой Яр, – причитала девоптица, – ты совсем меня не любишь. Океан для тебя всегда важнее.
– Яр, мой Яр, – всхлипывала девоптица, – над городом тучи собираются, в такую погоду мне всегда тоскливо.
– Яр, мой Яр, – рыдала девоптица, – сердце мое пронзила стрела отравленная. Больно мне, Яр! Дышать больно, жить больно, думать больно…
А потому уже не было ни плота, ни океана. Точнее, океан остался далеко внизу – бился суровыми волнами о неприступные скалы, рвался на другую сторону, да никак пройти не мог.
И стоял Ярополк бок о бок с девоптицей на высокой башне белокаменного замка, что высился на краю обрыва. И считал Ярополк слезинки, что падали из прекрасных лазурных глаз.
– Это все ветер, Яр, он задевает какие-то струны в моей душе…
– Это все солнце, Яр, оно так невыносимо прекрасно…
– Почему ты не говоришь, что я тоже прекрасна, Яр?
– Ты не любишь меня, Яр! Я знала, что ты меня не любишь! Ох, утешь меня, Яр, утешь своим поцелуем!
А потом и слова потонули в сплошных рыданьях, так что уже непонятно стало, что вызывает слезы – ветер, солнце или отсутствие заверений в вечной любви.
– Шаман, – тихонько прошептал Ярополк, практически не открывая рта – ну чисто чревовещатель. – Ша-ама-а-ан, я тут все.
– С кем ты говоришь, Яр? Почему ты никого не говоришь со мно…
А вот и родная поляна. Спасибо, шаман.
ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
Обошелся без птиц.
Ярополк и сам не понял, как удержался. Не то шаман отправил его в мир, лишенный соблазнов, не то лечение и вправду уже давало свои плоды.
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
Поляна. Шаман. Колечки дыма. Бутылка. Уже привычно, уже без слов.
Ярополк вознамерился повторить подвиг предыдущего дня, но все пошло не так с первых секунд.
Во-первых, он очутился в пустыне. В жаркой пустыне, и куда ни глянь – до самого горизонта одни барханы и ни следа хоть какой-нибудь жизни. Даже завалящего кактуса или, там, вездесущей ящерки…
«Ну тут уж точно птиц не будет», – самодовольно подумал Ярополк, и вот тогда-то случилось во-вторых.
Точнее, не случилось ничего. Шаман не откликнулся на зов, ноги не спешили вести хозяина к цели, разум вяло отмахивался от любых вопросов и растекался лужицей в черепной коробке.
Ярополк плавился от жары.
Он пробовал идти, куда глаза глядят, но то и дело натыкался на собственные следы и понимал, что бродит кругами.
Он пробовал кричать – но барханы проглатывали его слова и топили в песках.
Он стянул футболку и повязал ее на голову в надежде избежать солнечного ожога и теплового удара, но, наверное, слишком поздно, потому что, отчаявшись, вдруг узрел величайшее чудо в своей жизни.
Прекраснейший пруд с кристально чистой водой, в которой отражались плывущие вдаль облака. Над водой, почти касаясь поверхности длинными листьями, склонялись уставшие пальмы, а в небе над ними мельтешила стайка зелено-коричневых птичек, песней заманивая Ярополка в свои сладкозвучные сети.
И он пошел. Не к птицам – к воде. Хотя в данной ситуации это почти одно и то же.
Нырнул в пруд с разбегу. Вскрикнул радостно, когда неожиданно холодны капли освежили тело и прояснили разум. Глянул в небо и захохотал как сумасшедший.
– Заигрался, шаман! Ахахахаха! Не нужны мне твои птицы, мне и водицы хватит!
А потом почувствовал, как трепыхается что-то в ладони. Глядь – а там сразу пяток пернатых уместился. И все раздуваются, расширяются, лысеют, что деревья по осени.