Нищета. Часть вторая
Шрифт:
Среди документов покойного было свидетельство о рождении на имя Ивона Карадека, появившегося на свет в Сен-Назере 28 июня 1830 года. Затем паспорт на то же имя; описание примет могло подойти почти к любому человеку, лишь бы цвет волос и цвет глаз мало отличались от указанных. К счастью, глаза у Бродара были черные, как у Карадека, а волосы, брови и бороду, давно поседевшую, можно было выкрасить. Рост тоже почти совпадал.
В рекомендательных письмах мэр и другие лица отзывались о Карадеке, как о хорошем работнике. Его профессия позволяла Бродару укрыться где-нибудь в захолустье: Ивон был шахтером. В Париже он намеревался стать чернорабочим или землекопом. Ни в одном письме не упоминалось о жене и детях, что с одной стороны было удобно, но с другой создавало затруднения.
В газетах появилась заметка, которая несколько дней оживленно обсуждалась группой тулонских каторжников, по-прежнему интересовавшихся таинственным убийством в каменоломне. Лезорн, закутавшись в одеяло, внимательно слушал:
«Сегодня утром на обочине Анверской дороги, недалеко от Курселя, нашли труп убитого разносчика. Череп несчастного оказался проломленным. Личность его удалось установить с помощью найденного в его одежде паспорта на имя Лезорна, амнистированного каторжника. По-видимому, целью преступления не был грабеж, так как у убитого оказалось шестьдесят франков, а возле него лежал лоток с товарами. Перекупщик с улицы Шанс-Миди, по прозвищу Обмани-Глаз, у которого жил упомянутый Лезорн, заявил, что имеет права на этот лоток и деньги.
Самое странное — то, что убийство было совершено точно таким же способом, как и убийство в каменоломне. Образ действий преступника, его повадка, если можно так выразиться, — в обоих случаях одинаковы. О тесной связи между этими злодеяниями свидетельствует и обнаруженная возле мертвеца дубинка, такая же, какую нашли подле трупа в каменоломне. Однако на этот раз она принадлежала, по-видимому, самому разносчику, что делает это злодеяние еще более таинственным».
«Черт меня подери, — думал настоящий Лезорн, — если я что-нибудь понимаю! Не мог же Бродар сам себя кокнуть по башке? Тут наверняка не обошлось без Санблера. Встретил же Бродар Обмани-Глаза. Значит, ему мог попасться и этот мой закадычный друг…»
И, закутавшись в одеяло, Лезорн наслаждался безопасностью.
Обмани-Глаз, в свою очередь, потребовал объяснений от Санблера. Зачем, вместо того чтобы добыть горяченьких у любого прохожего, он избрал жертвой своего же парня, да еще нужного им? Но Санблер и сам не мог понять, каким образом превратился в Лезорна тот словоохотливый путник, который болтал с Лезорном битый час и которого тот имел глупость упустить?
— Ты, видать, был пьян в стельку! — ворчал старьевщик. — Ясно, что Лезорн, этот хитрюга, успел слямзить сундучок до тебя! Ты укокошил его, болван, думая, что перед тобою — тот простофиля.
Санблер с горячностью защищался; наконец, выведенный из себя упреками Обмани-Глаза, он отправился в морг, где находилось найденное тело. Подозрения бандита подтвердились: убитый не был Лезорном. Однако любопытство Санблера имело скверные последствия. Лицо урода не располагало в его пользу; странным показалось и его изумление при виде трупа. С этих пор за Санблером начали следить самым тщательным образом, а он об этом и не догадывался.
У Бродара не было ни гроша, чтобы увезти дочерей. Он не захотел воспользоваться выручкой от продажи товаров Обмани-Глаза и оставил ее в кармане куртки. Семье угрожала жестокая нужда. Наконец Жак принял смелое решение: взял на руки больную Софи и вместе с Анжелой и Луизой пошел, не таясь, по улицам Парижа, чтобы пешком добраться до ближайшей угольной шахты.
Двадцать франков, которые Гектор дал маленькой Луизе, Анжела вышвырнула, но общими усилиями тетушки Николь, вдовы Микслен и торговки птичьим кормом удалось наскрести почти такую же сумму. С этими деньгами семейство Бродаров отправилось в путь. Анжела хотела взять с собой Клару Буссони, но, боясь быть им в тягость, та под каким-то предлогом отказалась.
С тех пор как горячка Софи пошла на убыль, девочка больше не вспоминала о Розе; напрасно вдова Микслен расспрашивала ее. Но все же несчастная мать твердо решила раскрыть тайну исчезновения дочери.
XXI. Бланш де Мериа меняется
Сообразительность Бланш несколько вознаграждала Девис-Рота за неприятности, причиняемые ему такими служителями Божьего дела, как де Мериа, Эльмина и Николя. Бланш была послушным орудием и умела играть любую роль, какую от нее требовали обстоятельства. Эта несчастная, безнадежно погрязшая во зле, предпочитала пошлой добродетели рискованные похождения и тщетно искала свой путь в лабиринте гнусностей; она проходила мимо них, высоко подняв голову. Бланш обладала по крайней мере гордостью своих предков, феодалов-грабителей, в то время как у ее брата сохранилась только их жадность, еще более отвратительная у человека, опустившегося так низко.
Пользуясь услугами Бланш для политического сыска, Девис-Рот поручил ей следить за некоторыми тайными обществами и сообщать ему обо всем, что там происходит. Особенно беспокоили иезуита двое русских, Михайлов и Петровский, неустанно пропагандировавшие революционные идеи. Бланш должна была узнать, о чем они говорят, что пишут, и попытаться сблизиться с ними. С этой целью она завязала знакомство с Анной, всячески старалась выказать ей свою симпатию, но в ответ встречала лишь вежливую сдержанность. Бланш так и не удалось перехватить переписку русских и выведать их планы. Случилось другое: постоянно наблюдая их, слушая их пылкие речи, она незаметно для себя увлеклась величием их замыслов.
Правда, ее давние мечты, мечты ее юности, когда сердце Бланш еще оставалось чистой страницей, не испачканной дьявольской писаниной иезуитов, уже не могли возродиться. Нет, она просто полюбила одного из тех, кого должна была предать, — русского Михайлова. Бланш сознавала, что происходит в ее душе. Вспыхнувшее чувство имело для нее всю прелесть неведомого и невозможного. Само собою разумеется, она не стала рассказывать об этом Девис-Роту, и он не сомневался в ее преданности. Но, хотя Бланш и привыкла к вероломству, она невольно задавала себе вопрос, сможет ли она в решительный момент остаться верной иезуиту, и отвечала: «Нет!» Внезапное исчезновение троих русских оказалось для нее тяжелым ударом.
За несколько дней до свадьбы Гектора Девис-Рот вызвал Бланш к себе. Она была очень печальна, но иезуит объяснил это поведением шалопая-брата.
— Сегодня у нас будет длинный разговор, дочь моя, — начал священник, усаживая Бланш в кресло. — Как видите, вместо того чтобы погубить вашего брата, вполне этого заслужившего, я даю ему возможность выгодно жениться. Ни для кого, кроме вас, я не изменил бы своего намерения наказать его по заслугам. Но теперь вы должны с присущей вам твердостью позаботиться о том, чтобы он не нарушал своего обещания — по крайней мере два года не покидать поместья господина Руссерана. Этого срока едва достаточно для того, чтобы подозрения рассеялись. Кроме того, после отъезда госпожи Сен-Стефан вам придется взять на себя руководство приютом. Все тамошние порядки надо изменить, для этого нужны добродетельные люди, и мы рассчитываем на вас.
При словах «добродетельные люди» горькая усмешка скользнула по губам Бланш. Иезуит продолжал:
— Вы думаете, дочь моя, что это — все? Нет, слушайте дальше. До отъезда бывшей начальницы приюта вы должны оказать нам еще одну важную услугу.
— Располагайте мною, отец мой, — сказала Бланш.
— Вы не забыли тех русских революционеров, сведения о которых доставляли нам?
— Нет, не забыла.
— Так вот, после того как их выслали, они, по неизвестным нам причинам, переехали из Германии в Бельгию, а оттуда — в Англию. Вы должны отправиться в Лондон и прислать мне оттуда полный отчет об их прописках.