Чтение онлайн

Она посмотрела и улыбнулась скорее дерзко, чем радостно. "Смелая девочка!"-подумал он, пока она улыбалась.

– Хотя если бы я был решительнее, то построил бы свою дальнейшую жизнь не так. Во-первых, я ни за что не жил бы в большом городе. Есть городок - ммм! Райское место! Может быть, ты там была - бывший Аккерман, Белгород-Днестровский сейчас!

Она не была.

– Если бы я был решительнее в свое время, я жил бы на берегу лимана, и была бы у меня, не смейся, голубая лодка, и был бы оранжевый, как закатное солнце, парус, и свист ветра, и крик чаек, и пена Днестровского лимана за кормой!..- сочинял Саул Исаакович для девочки.- Или был бы тонконогий конь! И майские степи вместо крыльев!.. Дсх, уверяю тебя, да!

– Что вы тут сидите, как сироты?
– пришла Ревекка со столбом грязных тарелок.

– Пьем чай, разговариваем.

– Скоро все будут пить чай, что вам не терпится!
– Ревекка уложила в раковину тарелки, налила доверху чайник, неодобрительно посмотрела на девочку, пожала плечами и торопливо ушла.

– Ну, разумеется, в наше время шестеро детей - и трудно, и немодно,продолжал Саул Исаакович, потому что молчание девочки ничего не говорило для его успокоения.

– Что вы тут сидите?-вошел вполне пьяненький, вполне счастливый Сережа. Его заставили стряхнуть скатерть, и он принес ее на вытянутых от добросовестного старания руках.

– Пьем чай, разговариваем.

– Секретничаете? А сейчас будут танцы,- объявил Сережа с хитренькой добренькой улыбочкой, которая расцветала на бугристом лице после двухсот граммов и отцветала после четырехсот, чтобы оставить мрачность и непреклонность и сделать его лицо похожим на сургучную печать.

Сережа потряс над ведром скатертью, дисциплинированно сложил ее и на вытянутых же руках понес обратно.

– Вот Сережа - замечательный человек. Добряк, работник. А нет своих детей! Ему несладко, можешь мне поверить. Да, он воспитал Шурика. Да, у них отличные отношения, родные отцы бывают хуке. Но он не носил его на руках. Он не вставал к нему ночью переменить пеленки. Он не видел его первых шагов, не слышал первых слов.

Девочка уткнулась в кружку и молчала. Но слушала, ведь блеснула взглядом, когда он сказал про Шуркины пеленки.

– Что вы тут сидите?
– Сам Шурик.- Что вы тут делаете? Я думаю, куда она подевалась!

– Пьем чай, разговариваем.- Душа Саула Исааковича жаждала гарантий, и он добавил: - Мы скоро придем, иди, не мешай нам договорить наш разговор.

– Ну да!

Шурка напился из-под крана, обтер лапой капли со щеки, дернул девочку за руку, бесцеремонно стащил с табуретки, и они, как пара молодых лошадей, загрохотали по коридору.

Саулу Исааковичу показалось, что она рада была удрать.

– Старость моя! Какой ты будешь в море лет моих?
– произнесла Ася хрипло, почему-то с закрытыми глазами, и все поняли, что будет декламация, и отстранились, освобождая место на тахте. Но Ася прогянула руку и взяла, не открывая глаз, в углу гитару - ее еще раньше принесли от соседей,- склонилась над ней, и гитара негромко, сонно запела, все решили, что сейчас начинается песня, и снова ошиблись.- Каким цветом окрасишь берега? Каким цветом окрасишь небеса?
– приглушая и без того глуховатый голос, продолжала Ася. И вдруг выпрямилась и запела, и так широко, таким полным степным голосом, какого и предположить неосведомленному слушателю было бы в ней невозможно после первых, похожих на волхование шептаний.- Каким цветом окрасишь берега? Каким цветом окрасишь небеса? Каким цветом - молодое мое легкомыслие-е?
– запела она и замолчала, слепо глядя в ночь за окном.

Никто не шевелился, слушая Асино молчание и лунно звеневшую гитару.

– Я страшусь суда твоего, я прошу любви твоей!
– спела она, помолчав, и снова склонилась над гитарой, словно внимая ее советам и увещеваниям, и вдруг снова зашептала, сердясь и требуя выслушать и рассудить, заторопилась, не теряя, однако, внятности: - Разве найдешь в моей утренней жизни злобу? Высокомерие? Коварство? Или зависть?

Гитара тоненьким голоском испуганно взвизгнула: ай! Ася склонилась к ней еще ближе и зашептала еще требовательнее:

– Разве назовешь сокрушительную самоуверенность - глупостью? И щедрость глупостью? И доверчивость - глупостью?

– Ай!
– пискнула гитара.

– Разве обругаешь кораблик без якоря грубым словом?

– Ай!

– И птицу без гнезда?

– Ай! Ай!

Тогда Ася отстранилась от гитары, накрыла ладонью умолкнувшие струны, дала знак сыну, Шурка понял, выключил электричество, и все увидели, что в открытое окно из теплой ночи смотрит новорожденный месяц.

Раскачиваясь в свете месяца, блестя глазами, Ася затянула без аккомпанемента, сильно и тягуче, похожим на заклинание речитативом:

О старость моя

пощади меня

не суди меня

а я сохраню для тебя

и принесу тебе

и сложу у порога твоего

лучшие сокровища мои

алмазную злость мою

и звонкое золото умелой насмешки

и будешь ты неуязвима

в привязанностях своих

Сережа делал круглые глаза и жаловался:

– Дикий репертуар! Где она выкапывает такие песни?! В каком омуте она выуживает вдохновение?! Я законный муж или нет? Я должен знать? Как, по-вашему?

Ах, какой был чудный вечер! Отодвинули стол, чтобы танцевать, и танцевали, а лучше всех сибиряк Сережа танцевал фрейлехс под мелодию гопака, и совпадало. Все подпевали ему "Гоп, куме, не жу-рыся!..", хлопали в ладоши. Он по всем правилам сунул большие пальцы под мышки, изогнул спину, подбрасывал, и выворачивал ноги, и с каждым подскоком взглядывал на подметку с хитренькой своей улыбочкой - не протерлась ли, всем на удовольствие, и надвигался то на тещу, то на свояченицу, то на жену, а чаще на девочку. Она пятилась от него, смеялась. Гоп, куме, гоп! Гоп!

– Ася, почему ты не привела Людмилу? Вы спели бы "Темную ночь" или "Эх, дороги...".

– Баба, ты отстала на сто лет! Они теперь шмаляют медицинские песни, даже я краснею.

– Люся сегодня дежурит.

– Приведи ее, пусть она измерит мне давление.

Гоп, куме, гоп! Гоп!

Зюня не приходил. Саул Исаакович весь вечер ждал его, старался держаться поближе к двери, чтобы самому встретить, но тот не приходил.

"Я был прав,- наконец решил он.- Они там сидят у Мони и ждут смерти, а никто не собирается умирать..."