Чтение онлайн

— Не только дураки идут.

— Да я знаю, кто идет. И черт с ними. Убьем — не жалко. Ты же вчера со мной говорил об этом. Опять заверещал?

— Не жалко? А если Акимка там или, к примеру, Петр Коротин?

— Ну, это уже частности. О них не стоит толковать.

— А все же?

— А все же, а все же… Да ты-то что? Большевиков, что ли, защищаешь? — вдруг раздраженно крикнул Иван.

— Я-то не защищаю, а только… страшно ведь. Вместе жили, работали, боролись.

— Ну, и к черту. Что было, то прошло. Я так скажу: если бы мой отец встал из гроба и с большевиками пошел, я бы его… застрелил и не мигнул. Вот. Ну, и кончено. А если ты распускаешь слюни, распускай. Только не лезь. Не мешайся под ногами.

Иван говорил резко, громко и махал руками, как на митинге перед большой толпой, а потом решительно отодвинул блюдо и встал из-за стола.

— Не понимаю я… Ты всегда, Васька, червяком был. Связался ты с этими интеллигентами, начитался всяких беллетристик… Ну и вышел ни богу свечка, ни черту кочерга.

Стало тягостно. Василий молчал, опустив голову, сидел на сундуке, а Иван деловито и тоже молча вытирал полотенцем руки. Пришла со двора мать и тревожно посмотрела на сыновей, чувствуя, что между ними что-то произошло. Она была рада приходу Ивана, но виду не показывала.

— Набегался, шатун? Ни днем, ни ночью не знаешь покою. За дурною головою и ногам не поспеть. Болваны, — ворчала она, снимая пальто и платок. — Бить вас теперь некому.

— Ты бы, мать, помолчала, — попросил Василий, — без тебя тошно.

— Что же мне молчать? Дураки сынки сердце теребят, а я молчи?

Она сердито швырнула платок в угол.

— Ты, что ж, опять завтра пойдешь? — вдруг спросила она Ивана резко, всем лицом повернувшись к нему.

Иван кивнул головой.

— Пойду.

— Когда?

— Утром.

Мать обиженно поджала губы и опустила глаза.

— Так, так, сыночек. А что же мать-то, так и останется, значит?

Иван ничего не ответил.

— Что же ты молчишь?

— Говорено уже об этом. Будет. Мне скоро двадцать семь лет. Чуешь? Я не маленький. Знаю, что делаю.

Иван сердито прошелся по комнате. Расправил грудь и потом резко согнул и разогнул руки, как гимнаст, пробующий силу мускулов.

— Так, так, сыночек… Так, — тянула глухо Пелагея. — Так, та-ак.

— Будет тебе, мать, — вмешался Василий, — на самом деле, ты нас мальчишками считаешь, а мы ведь давно выросли.

Пелагея ничего не сказала и, шаркая башмаками, молча ушла в другую комнату. Через полминуты оттуда послышался тоненький всхлипывающий голосок:

— И…и…ик…и…и…

Иван неприятно поморщился.

— Ну, зарюмила, — сказал он вполголоса.

Василий поднялся и пошел к матери.

— Будет, что ли, мама. Что ты плачешь?

— Своебышники вы. Мать ни во что не ставите, — сквозь слезы выговаривала Пелагея. — Убить мать готовы. Дурака мужа убили, а теперь и сынки по той же дорожке глядят. Черти вы, а не люди…и…и… Головушка моя бедная…

Она заплакала откровеннее.

Василий в темноте подошел к матери и, нащупав ее голову, поцеловал в лоб.

— Ну, будет уж. Не ты ли постоянно говорила, что кому на роду написано какой смертью умереть, той и умрет? Что ж там волноваться зря?

Мать, немного успокоенная ласкою сына, заговорила обиженно, но примирительно:

— Да ежели бы вы мне чужие были: свои ведь. Какой палец ни укусишь, все больно. Жалеючи вас, говорю.

Она говорила ворчливо, долго, а Василий сидел около нее, молча гладил ее волосы и думал, что на самом деле у матери было столько страшных лет, полных беспокойства за них. Как она берегла его и Ивана, как боялась за них: бывало, они натащат с фабрики прокламаций, а она все прячет: обыски бывали. Сколько раз от беды неминучей спасала… Берегла и после говорила, что только владычица, по ее молитвам, спасала их от арестов.

Василию стало жаль старуху.

— Ну, будет, мама, будет, — сердечно говорил он.

А Иван все ходил по освещенной соседней комнате, все хмурился, но не говорил ничего.

— Иван, ты мне прямо скажи, пойдешь? — спросила его мать вздрагивающим от слез голосом. Должно быть, она думала, что ее слезы умягчили его.

— Пойду, — спокойно и холодно ответил Иван.

Мать захлипала.

— Вот не сердце у него — камень. Душа-то обомшела от проклятой политики, как у Ирода стала. Издыхай мы, он все свое будет делать. Весь в дурака папашу. У, да и несчастная моя головушка!

И опять из темной комнаты полился жалобный плач.

А Василий вполголоса говорил:

— Перестань же, мама. Довольно уж.

— Будет, что ли, мать? — раздраженно крикнул Иван. — Чего ты как по покойнику ревешь? Рано еще.

Мать перестала плакать. Притаилась. Стало тихо. Только маятник дешевеньких часов отбивал такт.

По комнатам ходила тоска. Свет лампы казался холодным, ночь длинной и страшной.

Потом мать, растрепанная, простоволосая, с заплаканными глазами, вышла в комнату, где был Иван, и начала убирать со стола посуду. Иван стоял возле стола, опустив голову и засунув руки в карманы. Он не глядел на мать, словно ее не было в комнате, думал о чем-то своем, далеком, может быть, очень важном. Василий лениво выбрел из темной комнаты, хмурый и тоскующий. Мать вдруг остановилась у стола, протянула руку и сказала ожесточенно:

— Вот, если бы знала, что умолю, встала бы на колени и молила бы: сыночек, не уходи! Да уж знаю: для сыночка — что я, что камень придорожный — все одно. Эх…

И махнула рукой. Иван глянул на нее мельком, повернулся и заходил по комнате из угла в угол.

Тук-тук-тук — тукали его твердые шаги.

Василию стало не по себе. Он оделся и вышел во двор.

Во дворе еще толпились люди. Стояли у ворот, слушали, что делается в городе и на улице. А выстрелы стали отчетливее, будто ближе, и слышались часто.

— Все стреляют? — спросил Василий кого-то, столбом чернеющего в темноте.

— Стреляют, — ответил тот, — хотя бы на минутку угомон их взял. Стреляют без передышки.

— Да, разбушевались, — подтвердил кто-то басом, и по тону Василий догадался: говорил Ясы-Басы.

— А вы все на дворе, Кузьма Василич? — спросил его Василий.

— Да что уж, дома жуть одна. На людях оно спокойнее будто.

— А что же теперь там-то делается? Боже мой, боже, — печально сказал кто-то, стоявший рядом.