Опасный маршрут
Шрифт:
В ресторане «Якорь» было пусто и мрачно. Свет еще не зажигали, и в полумраке длинного зала барабан на пустой эстраде казался бледным кругом луны. Аксенчук сел за первый попавшийся столик.
– Коньяк и фрукты, – небрежно сказал он официанту.
– Сколько прикажете коньяку?
– Бутылку! – раздраженно крикнул Аксенчук – в вопросе официанта ему почудилось старое: не верит, что у клиента есть деньги.
– Извините, какой марки прикажете? – не отставал официант.
– Лучшей и поскорей!..
Бутылка была уже почти опорожнена, когда Аксенчук обнаружил, что за соседним столиком и так же, как он, одиноко и за бутылкой коньяка, сидит какой-то симпатичный незнакомец. Их взгляды встретились. Окаемов сочувственно улыбнулся Аксенчуку и поднял рюмку:
– За ваше здоровье, сосед!
– За ваше! – охотно отозвался Аксенчук и лихо опрокинул рюмку.
– Давайте объединим наши усилия, – предложил Окаемов, – пересаживайтесь за мой стол.
– Нет, вы за мой, – с пьяной обидчивостью возразил Аксенчук.
– С удовольствием, – покорно согласился Окаемов и, захватив с собой почти нетронутую бутылку, перешел к Аксенчуку. – Меня зовут Виталий Алексеевич…
– Аксенчук… Николай Евгеньевич Аксенчук. – Он хотел церемонно привстать, но это у него не вышло – его качнуло на стол.
Окаемов незаметно поддержал его и помог сесть.
Выпили за знакомство. Окаемов оперся лбом на кулак и мрачно смотрел на пустую рюмку.
– О чем вы… так думаете? – запинаясь спросил Аксенчук.
– Жизнь, дорогой мой, – сложное дело. И не всегда приятное, – не меняя позы, ответил Окаемов.
Эти слова затронули в сердце Аксенчука туго натянутую струну, и она запела грустно и жалобно. Этот хмурый человек вдруг стал ему таким невероятно близким и дорогим, что он не мог произнести слова: в горле толкался горький комок и глаза набухали слезами.
– Да… это так… истина! – шепотом произнес он, готовый сейчас же выложить на стол все свои беды и обиды.
Но Окаемов точно почувствовал это и заговорил первый:
– Жена у меня ушла. Шесть лет жили душа в душу. Вместе работали в науке. Я ее любил. А она – нет. То есть я думал, что она любит, но горько ошибся, теперь я все понял. Она ушла от меня. То, что ушла, – черт с ней. Тяжело пережить обман, которого я не заслужил. Я так любил ее. Я жил только для нее…
Из всего этого Аксенчук запомнил только одно: его новый друг, так же как он, обманут жизнью, и он тоже человек науки.
– Я тоже… Ах, как я понимаю вас… – пролепетал Аксенчук.
– Тогда выпьем за нашу грустную встречу. – Окаемов наполнил рюмки. – Как здорово подстраивает иногда старуха жизнь: ходишь со своим горем один, кажется, во всем мире нет человека, которому ты мог бы обо всем поведать, не боясь, что, выслушав тебя, засмеются. И вдруг приходишь в пустой кабак, и тут тебя ждет именно такой человек. За нашу встречу!..
Что происходило дальше, Аксенчук не помнил. Он проснулся утром в своей постели. Одежда его была аккуратно уложена на стуле. На тумбочке белела записка:
«Дорогой друг, я страшно виноват перед вами. Я не учел, что Вы крепко выпили до меня. Искренне прошу у Вас прощения, ибо не хочу терять Вашей дружбы, дружбы человека, так сердечно понявшего мое горе.
Я позвоню Вам.
В.А.»
Постепенно, словно из тумана, начали проступать детали вчерашнего вечера. Вспомнилось хмурое лицо незнакомца… Позвольте – как же его зовут? «В.А.» Но не вспоминалось… Да, кажется, у него ушла жена Больше Аксенчук ничего вспомнить не мог. Он посмотрел на будильник и… замер от ужаса – первый час дня. Опоздал на работу! Но, вскочив с постели, он вспомнил об увольнении. В гудящей с похмелья голове зашевелились тяжелые мысли о жизни: что же теперь с ним будет.
Окаемов позвонил в два часа. В этот день работы в театре не было, и Окаемов отпросился у начальника гаража.
– Как чувствуете себя, Николай Евгеньевич? Небось ругаете меня?
– Ну что вы? Это я должен просить у вас извинения.
– Тогда, может, мы не будем разводить дипломатию и поступим как истинно русские люди – возьмем и опохмелимся? А?
– Я не прочь. Только…
– Я звоню из автомата возле вашего дома и у меня кармане есть все, что надо. Могу я зайти к вам?
– Конечно, заходите! – Аксенчук искренне обрадовался возможности снова отстранить от себя тяжелое раздумье о будушем.
Окаемов был совсем не таким, как вчера. Он оживленно болтал и без конца говорил о счастливой судьбе, сведшей его вчера с Аксенчуком.
– После ухода жены, – весело говорил он, – сегодня я первый день чувствую себя человеком. Как, оказывается, важно иметь возможность поделится своим горем! Верно? – Аксенчук кивнул головой. – Я взял отпуск – просто не представлял себе, как в таком состоянии буду работать, как смотреть в глаза коллегам. А сегодня все это мне уже не кажется страшным. Спасибо вам, Николай Евгеньевич, от всего сердца!
– За что? – смущенно спросил Аксенчук.
– Как – за что? За то, что вы есть на земле и взяли в свое доброе сердце часть моего горя.
– Да я сам…
– Не спорьте, не спорьте! – Окаемов умышленно не дал Аксенчуку говорить, считая, что время для его исповеди еще не настало. – Мы поедем теперь за город. А к вечеру вернемся. Ведь сегодня суббота, и я приглашаю вас в «Гранд-отель». Согласны?
– Я-то с удовольствием, но…
– Простите, Николай Евгеньевич, за прямоту. Затруднение с деньгами? Забудьте. Тысячи две у меня в кармане и шестнадцать – на книжке. Были приготовлены на «Победу», но теперь семейные поездки на «Победе» отменяются! В общем, никаких разговоров! Поехали!