Отступник
Шрифт:
Но Кислый предлагал предать Майкла, человека, который спас Тимура от происков Кислого же. Да и вне зависимости от этого «американец» был близок Тимуру по-человечески. Они прекрасно понимали друг друга, имели схожие жизненные установки, ценили ненавязчивый юмор, радовались беззлобным взаимным подначкам – и вообще жили душа в душу. Но даже если бы все было не так радужно – Тимур не предал бы.
Он просто не умел предавать.
В детстве родители отвозили маленького Тимура на все лето на Украину – к родителям отца.
Тогда еще был жив покалеченный дед, репрессированный в 38-м и проведший на Соловках четыре года. Отсутствие пальца и отбитые почки не послужили препятствием для отправки его в батальон смертников под Сталинград, но дед, вопреки всему, выжил, бил фашистов, был серьезно ранен и, следовательно, искупил кровью свою «вину».
Почти слепой, он ходил по хате с тростью и рассказывал внуку о тех днях, о войне, о смертях и радости победы, о самопожертвовании и трусости, о верности и предательстве…
Многое из его слов пор помнил Тимур.
А еще помнил Тимур, как тогда же, в детстве, его предал двоюродный брат. Не просто предал, а возвел на него напраслину и даже, наверное, пытался свалить на него собственную вину.
Из бабушкиного серванта однажды пропали деньги. Они открыто лежали между фарфоровыми слониками и старинными хрустальными бокалами – несколько десятирублевых купюр, целое состояние для пенсионерки – и вдруг исчезли. Бабка с дедом все перерыли, грешили на собственный склероз, спрашивали Тимура и Шурку – пацана, который был старше Тимура на полтора года и тоже приехал погостить на летние каникулы. Никто ничего не знал. А через два дня деньги объявились на прежнем месте – похитчик не решился их потратить.
После этого для Тимура начался сущий ад.
Бабка проходу не давала – я знаю, что деньги брал ты, и ты должен признаться. И показать, где их прятал. Тогда, мол, мы тебя простим и не накажем. А иначе ты не просто вор, а еще и лгун и трус.
Через три дня юный Тимур сломался и оговорил себя – лишь бы не слышать постоянных приставаний бабушки и не видеть кривляния свалившего на него свою подлость Шурки, шипевшего при каждом удобном случае: «Вор». Тимур показал место в шкафу под бельем, где якобы прятал деньги, взятые на мороженое. Бабка на радостях купила ему этого мороженого вагон и маленькую тележку.
Тимур к мороженому так и не притронулся.
Потом его предала первая любовь.
Потом еще много кто…
И всякий раз это было много больней самой страшной физической боли. И так уж вышло, что Тимур вырос, не приемля предательства. Он не был паинькой, напротив, был независимым и хулиганистым, мог избить обидчика, пришлось однажды даже убить… Но в одном он не мог переступить через себя.
И теперь Тимур был готов умереть.
Это ему было проще, чем предать…
– Ну, что теперь скажешь, дурашечка? – ласково пропел Кислый. – На твоем месте любой бы принял наше предложение.
– Хрен тебе в рот, чтобы голова не качалась, – брезгливо ответил Тимур. – Неужели же ты, мразь, думаешь, что я стану падалью за компанию? Что можно стать уродом только потому, что окружающие – уроды?…
Главарь с сожалением развел руками и кивнул Клещу. Тот без замаха засадил пудовым кулачищем Тимуру по уху. Бил не сильно, сдерживаясь, чтобы не проломить череп. Тимур рухнул. Клещ ударил его тупоносым башмаком еще пару раз – по ногам, в живот, по лицу. Голова Тимура моталась под ударами, будто шарик на веревочке под сильным ветром, из носа полилась кровь…
Кислый, оправдывая свое погоняло, состроил кислую рожу:
– К себе. К себе его забери, Клещ. Не порти мне аппетит.
Тимур пришел в себя от холода.
Он лежал на цементном полу в темном и сыром помещении. В дальнем углу горел камин. Из него торчали деревянные ручки каких-то грубых инструментов, докрасна раскалившихся в огне. В противоположной стороне комнаты над огромным столом, заставленным предметами, походившими на оборудование средневековой лаборатории, склонился Клещ, листая какую-то книгу. Он что-то весьма напевно мурлыкал себе под нос.
Уловив звериным чутьем, что пленник пришел в себя, палач обернулся, пристально глядя на Тимура единственным глазом. К удивлению Тимура, выражение в единственном глазу было осмысленным, хитрым и радостным. Заговорив, монстр во второй раз удивил Тимура – голос его был чистым, мягким и даже нежным – и никак не вязался с ужасающим обликом.
– Очухался, бедолага? Это хорошо. Мне хорошо, конечно же. А тебе – плохо…
Тимур попробовал ответить, но разбитые губы болели, а прикушенный и распухший язык еле помещался в соленом рту. Кроме того, ныли зубы. Или то, что от них еще оставалось. И вместо собственной членораздельной речи Тимур услыхал жалобное мычание.
– Это ничего, – пасть Клеща перекосилась в подобии улыбки, – привыкай. Может, я тебе совсем язык выдерну. У меня и щипчики специальные есть!
Он пошарил на столе – и приподнял, показывая Тимуру, огромные кусачки с губами специфической формы, позволяющими отхватить человеку язык под самый корень.
– Спецзаказ, – промолвил он с гордостью. – У меня вообще тут много чего есть. Некоторые вещицы я по старинным чертежам заказывал. А некоторые и своими собственными руками сделал.
Несмотря на сильную ноющую боль во всем теле, Тимур ощущал, что опасных повреждений у него никаких нет. В голове лихорадочно метались мысли, путаясь, наскакивая одна на другую, но все-таки они начинали двигаться в одном направлении – как спастись…
Клещ, держа в руке кусачки для вырывания языка, подошел к лежавшему Тимуру и снова пнул его ногой в спину, да так, что у того перехватило дыхание.
– Это тебе для профилактики…
Услышав это, Тимур не поверил своим ушам. Откуда этот монстр знал такие слова?