Чтение онлайн

Горшечник за жизнь свою лепит тысячи таких горшков. Иногда ему удаются шедевры, иногда выходит халтура. Но ему абсолютно безразлична дальнейшая судьба своих творений. И как бы горшок ни страдал, обгорая в печи или разлетаясь на мелкие черепки, выпав из рук растяпы, как бы ни завидовал тому счастливчику, который попал в музей или просто на полку в серванте, никогда его мольбу не услышит горшечник – и не изменит его судьбы.

Некогда ему, очередные изделия клепает…

А сказки про Доброго Папу, который простит всех – это сказки и есть. Никто не станет нас прощать, равно как и осуждать, кроме нас самих. Нравственность и мораль, муки совести, добро и зло – это все человеческие понятия. Не божественные. И я не верю тем, кто говорит о царствии небесном и прощении божьем. Проповеди во всех церквях мира – для умственно отсталых.

«Царство мое не от мира сего» – каково!

Эти слова того, кого полпланеты почитает за главного господина, ничему не научили его приверженцев. Чтобы приблизиться к горшечнику, надо перестать быть горшком.

Перестать быть человеком.

А я – человек, и я люблю этот мир.

В нем нет совершенства для отдельно взятого горшка, но он сам по себе совершенен.

В нем есть ночные грозы и утренняя свежесть. Есть теплое яркое солнце, есть уютный дом, есть друзья. И, несмотря на то что враги тоже никуда не делись, надо жить. Любить друзей и ненавидеть врагов. Осуждать самого себя, но и прощать самого себя. И быть самим собой.

А для этого как минимум надо встать наконец с постели и умыться…

Во дворе у стола уже копошился Афанасий. В самоваре потрескивали шишки. Дым валил вовсю.

– Закипает, однако, – заметив меня, сказал бурят, – пить уже мал-мал пора.

– Доброе утро, Чингачгук! – ответил я. – Ты бы хоть иногда нормальным языком разговаривал, а то все как чукча из анекдота.

– Однако лингвистику не учил, – хитро сморщился Афанасий.

– Шут гороховый, – усмехнулся я. – Раз такой тупой, тогда полей мне. Хочу умыться по-человечески.

Я вышел на середину залитого апрельским солнцем двора и с наслаждением почесал пятерней могучую грудь.

Потянулся до хруста в костях, пару раз взмахнул руками. Подтянул трусы повыше и подумал, что пора завязывать с пивом в таком количестве. Не хватало еще, чтобы брюхо отросло…

Афанасий тем временем притащил два ведра ледяной артезианской воды. Вроде бы сомнительное удовольствие, когда снег вокруг не везде еще растаял… Но апрельское солнце жарило так, будто перепутало весеннюю Сибирь с серединой лета в Крыму.

И я решился – была не была!

Я нагнулся и отчаянно выкрикнул:

– Лей!!!

Таежный садист Афанасий с готовностью вылил на меня ведро, как мне показалось, жидкого азота. Морозный водопад обрушился на спину, холод хлынул по ребрам, потек по ногам и забрался в трусы.

Второе ведро я, распрямившись, сам вылил себе на голову. Встряхнулся, будто собака. Жаль, что у людей нет мохнатого хвоста – я бы отряхивался тогда значительно эффектнее…

После этого я, вытаращив глаза, упругой походкой вернулся в дом, вошел в оборудованную по европейскому стандарту ванную комнату и почистил зубы.

Затем не спеша побрился, наблюдая в зеркале собственную довольную физиономию, растерся махровым полотенцем и наконец был вполне готов с наслаждением выпить пару кружек душистого чаю.

Мы сидели за столом и степенно пили чай.

Афанасий по натуре молчун, а Тимура, постоянно заводившего со мной товарищескую грызню, до сих пор не было, так что мы молчали.

Тимур, правда, предупреждал, что к ужину не вернется, но о завтраке он как-то не обмолвился. Мужчина он, конечно, взрослый и самостоятельный, однако червячок беспокойства уже шевелился во мне.

– А что, Афанасий, не было ли тебе шаманского видения какого, как там Тимур?

– Не было, однако.

– Где ж это он пропадает, чтоб ему? Не налетел ли на льдину с разгону – с него станется. Упаси бог, и вправду утонул…

– Вернется, однако.

После этого содержательного диалога снова настала тишина. Вдруг Афанасий чуть склонил голову к правому плечу, прислушался и поднял палец.

По реке приближался катерок. Тарахтение его движка невозможно было спутать с мерным гулом двух «Меркуриев» нашего «Ништяка». Значит, это был не Тимур. Но моторка явно приближалась – похоже, к нам пожаловали гости.

Афанасий долил воды в самовар и подбросил в его топку шишек. Потом заглянул в свой сарай и вернулся оттуда с «Моссбергом», который привычно держал на сгибе левой руки. Я отодвинул опустевшую чашку, и мы с улыбками приветливых хозяев отправились к пристани…

Тимура, лежавшего на дне моторной лодки, Знахарь с Афанасием внесли во двор на руках. Он был в сознании, но выглядел так, будто попал под заходивший на посадку самолет.

Лодочник, мужичонка с серым испитым лицом и беспокойно бегающими глазками, поспешно ретировался. Пять зеленых сотен, которые отсчитал ему Знахарь, он молча сунул за пазуху, потом завистливо взглянул на знахаревские хоромы, нажал кнопку стартера, встал к штурвалу и был таков.

Когда Тимура осторожно уложили в сарае на подстилку, Афанасий, шустро перебирая кривыми бурятскими ножками, начал носиться по дому. Поначалу казалось, что он бестолково суетится, но не успел Знахарь толком сообразить, что же делать, чем Тимуру помочь, а у шамана все было на мази.

Горячий двухведерный самовар уже стоял в сарае. В шайку была налита вскипевшая вода, и бурятский колдун сыпал в нее какие-то травки.

– Помоги мне, Майкл, однако. Раздевать Тимура надо.

Они стянули с Тимура изодранную – в крови и испражнениях – одежду. Все его тело было в гематомах и ссадинах. На самых чувствительных местах краснели совсем свежие ожоги. Но на первый взгляд повреждений, опасных для жизни, не наблюдалось. Тимур, стиснув зубы, смотрел на своих друзей и глухо стонал. В чуть раскосых, по-восточному, глазах его не было в этот момент ничего, кроме усталости и муки. Когда его неловко шевельнули, он попросту отключился.

Афанасий покачал головой.

– Однако лечить надо крепко. Уходи, Майкл.

Зная его манеру лечения, Знахарь молча вышел из мрачного жилища на солнечный двор и направился в дом. Там он достал из холодильника пару бутылок «Грольша» и, выйдя во двор, уселся за стол, где они с Афанасием только что пили чай.

– С утра выпил – весь день свободен, – сказал Знахарь равнодушному голубому небу и открыл бутылку пива.

Из сарая доносилось буханье шаманского бубна и завывания. Но Знахарь уже ничему не удивлялся. Несколько раз доносились вскрики Тимура, потом – успокаивающее бормотание Афанасия. Бурятская народная медицина, как видно, не признавала болеутоляющих средств.