Чтение онлайн

— А вы на чем-нибудь сошлись с князем Репниным?

— Князь Репнин очень умен и неуклонно исполняет волю своей императрицы, а она знает, чего хочет, и бороться против нее трудно! — ответила Потоцкая и, помолчав, прибавила: — Салезий очень уважает князя.

— А также его святейшество епископ Солтык, — вставил аббатик, сладко нежась под щекотавшими его пальчиками.

— И епископ Солтык — умный человек, — согласилась пани Анна. — Он прекрасно сделал, что помирился с послом России, когда нам нужно содействие императрицы Екатерины.

— Ту же песню поет и Изабелла, чтобы оправдать свою связь с Репниным. Я это слышала от самой мадам де Кракови, — заметила Мнишек.

— Говорят, что ее влияние на князя начинает ослабевать, — сказала Поцей.

— Не верьте! Она крепче чем когда-либо держит русского медведя в руках.

— И охота ей пачкать свои хорошенькие ручки о гадкую шерсть русского медведя! — заметила со смехом Оссолинская.

— Русские медведи начинают входить в моду. На прошлой неделе у Браницких имел большой успех тоже русский зверь, здешний помещик Аратов.

— Этого можно было бы скорее назвать лисицей! — сказала Поцей и хотела еще что-то прибавить, но легкий удар веером по руке и красноречивый взгляд, которым ей указывали на группу у окна, заставили ее остановиться.

— А разве это все еще продолжается? — шепотом спросила Мнишек, пригнувшись к аббатику и кивая на Розальскую, которая вспыхнула до ушей при имени Аратова.

Аббатик утвердительно кивнул, в то время как пани Анна, взглянув на свою ассистентку, укоризненно покачала головой. От этого немого упрека Розальская покраснела еще больше, и на глазах ее навернулись слезы.

Из всех обитательниц замка одна только Юльяния Розальская допускалась в интимное общество супруги воеводы. Пани Анна призывала на свою половину резиденток замка тогда только, когда была одна, что случалось очень редко. Вообще же она держалась на почтительной дистанции даже и от тех, которые были знатного происхождения и отданы в замок воеводы обедневшими родителями исключительно для полуры. Но Розальская всегда была ее любимицей, и она никогда не стеснялась отличать ее от других. Ее родные дочери и сын жили в отдельном флигеле, с иностранными гувернантками и гувернерами, под наблюдением доверенного аббата, и виделись с матерью тогда только, когда она посылала за ними, Юльянию же она поместила в комнату рядом со своей спальней и не расставалась с нею даже и тогда, когда ездила в Варшаву или за грницу. Ее доверие к Юльянии было так велико, что она позволяла ей играть с наследником Потоцких, Станиславом, воспитанием которого она занималась так ревниво, что даже родному отцу не позволяла в него вмешиваться. За всем, что касалось мальчика, а также и его сестер, привезенный ею из Рима аббат должен был обращаться к самой ясновельможной или к Юльянии, которая таким образом служила посредницей между госпожой и всем ее многочисленным штатом.

Юльяния была круглая сирота, и говорили, что ее мать оказала какую-то важную услугу пани Анне, когда последняя была еще в девицах. Этому обстоятельству приписывали участие, принимаемое ясновельможной в судьбе взятой на воспитание девушки. Когда Юльянии минуло семнадцать лет, ее отдали замуж за Розальского, зажиточного помещика, обладателя прекрасной мызы близ Тульчина и одного из усерднейших клиентов воеводы. Щенсные-Потоцкие могли вполне полагаться на него, он много раз доказал им на деле свою преданность.

Но Юльяния недолго прожила с мужем; не прошло и года после свадьбы, как в одну темную осеннюю ночь его принесли домой с простреленной грудью. Он был очень слаб и очень страдал, но это не помешало ему послать в замок за аббатом и составить с его помощью духовное завещание в пользу жены. Едва успел он подписать холодеющей рукой бумагу, как скончался.

Юльяния очутилась вдовою, и очень богатой, много богаче, чем ожидали и сама она, и все знавшие ее мужа. У него оказался крупный капитал в одном из варшавских банков, бочонок червонцев в тайнике под домом и документы на большое имение в одной их русских областей на юге.

Почему покойный скрыл от всех и даже от жены существование этих капиталов и документов? — На этот вопрос никто не мог бы ответить, кроме разве воеводы. Но спрашивать его об этом, разумеется, никто не решался, тем более что даже разговоры о неожиданной находке так раздражали пани Анну, что она запретила говорить об этом в замке.

Как бы там ни было, но Юльяния была теперь богата, могла жить вполне самостоятельно в собственном доме либо в Варшаве близ дворца Потоцких, либо на мызе по соседству с замком воеводы и, таким образом, не расставаться со своей благодетельницей.

Ее положение после смерти мужа во всех отношениях изменилось к лучшему. Горевать о нем она не могла: вышла она за него по приказанию пани Анны, которая даже и не спросила у нее, нравится ли ей жених. Он был лет на тридцать старше ее и не обладал качествами, способными пленить девушку семнадцати лет; ее сношения с замком после смерти мужа не только не порвались, но сделались еще теснее, и все относились теперь к ней с подобострастным уважением как к личности, вполне независимой и с могущественными связями. Толпа, как всегда, падкая на преувеличения, когда дело касается неожиданно разбогатевших людей, преувеличивала состояние Розальской в стократ, и она слыла выгодной партией не только для зажиточного и занимающего влиятельное положение шляхтича, но и для настоящего магната. Вот почему внимание, оказываемое ею Аратову, возбуждало так много разноречивых толков и казалось тем более непонятным, что, будучи женат, этот москаль не мог претендовать на ее руку.

— Почему графиня думает, что нельзя говорить про Аратова при нас с Юльянией? — спросила пани Анна, внезапно прерывая тишину, воцарившуюся в комнате после замечания о сходстве Аратова с лисицей.

— Потому что пристрастие Щенсных-Потоцких к москалям всем хорошо известно, — вызывающе возразила Мнишек,

— Не пристрастие, а справедливость, моя пани, — строго поправила ее Потоцкая, с нервной поспешностью торопясь домотать шелк, от которого на руках Юльянии оставалась тоненькая пасма. — А тебе, графиня, менее других пристало бы нападать на русских, и в особенности на князя Репнина. Если твой дядя узнает про это, он не поблагодарит тебя, — продолжала пани Анна, не поднимая взора от работы: шелк запутывался, и она старалась осторожно его распутать, не порывая нитки.

— Не знаю, почему дяде гневаться на меня за это. Кроме зла, русский посол ничего ему не сделал.

— А давно у тебя от него известия? — все тем же сдержанным тоном продолжала свой допрос пани Анна.

— Он две недели тому назад поздравлял мою Касю с днем рождения и прислал ей подарков.

— Две недели — много времени, моя дорогая.

— Вы узнали что-нибудь новое? — спросила Мнишек.

— Я знаю, что если «пане Коханку» писал своим родным две недели тому назад, что от князя Репнина ему ничего нельзя ждать хорошего, то теперь он ничего подобного не напишет.