Переселенцы
Шрифт:
– Хоть я и служил в Питере-столице, ничегошеньки про это не могу сказать, православные… Не нашего, знать, ума дело, кто на престоле! И где престолонаследник Иван Антонович – я и слыхом не слыхивал…
Антипу было не до таких разговоров. Он сидел, довольный радушной встречей, красный от выпитого вина, в солдатском мундире с начищенными пуговицами и при всех своих наградах. Он уже в десятый раз рассказал о своей службе и о войне с Пруссией.
Во всей Прядеиной до сих пор было шесть человек бывалых солдат. Самый старый из них, полный Георгиевский кавалер Афанасий Прядеин, Великим постом умер. Вернулись за стол, чтобы выпить по чарке и помянуть воина Афанасия. Рядом сидел старый солдат Фома Кряжев, дядя первой любви Антипа – Лизы Кряжевой.
Подвыпивший Фома по-родственному обнимал Антипа и гудел, как колокол:
– Глядите, мужики, в нашем полку прибыло! Опять нас, бывалых солдат, шестеро, а можа, еще кто после войны с прусаком придет – много по белу свету наших прядеинцев судьба-то раскидала… Давайте-ка споем какую ни то походную песню! Эй, Никон, где ты есть?
– Дядя Фома, да он уже давно под столом уснул, мужики его в холодок под крышу отнесли!
– Жаль, без Никона петь придется! Шибко старый служака вина зашибать повадился… И то сказать – на службу уходил от родителей от крепкого дому, а возвернулся к одним головням… Горе!
– А у кого его, горя-то, нет? Ведь силой вина в рот никто не льет, свою голову на плечах иметь надо!
– Да хватит вам уже, лучше плясать давайте! Где гармошка?
– Федоско побежал за ей, сейчас принесет!
Недолги ночи на Троицу, и почти до свету веселился в Прядеиной народ, праздновал встречу со своим земляком, старым солдатом Шиховым.
А назавтра пошел Антип смотреть свою избу. Отколотил доски, раскрыл окна и двери, пахнуло нежилым холодом и сыростью… Соседские девки и бабы вымыли и выскоблили всю избу, и стала она на солнечном взгорке светлой и чистой.
Соседи отдали Антипу всю домашнюю утварь, что осталась после смерти матери, помогли перекрыть крышу на избушке, и он словно вторую жизнь жить начал.
На военной службе он маленько научился чинить конскую сбрую, сапожничать. Вскоре стал известным в Прядеиной сапожником: шил и рабочие бродни, и домашние обутки, и выходную обувь, а когда появились ботинки с высокими шнурованными голенищами, то и такие Антип шить наловчился.
Отставному солдату было уже под сорок, но он женился на бедной вдове-поденщице, у которой было трое детей; одна дочь уже была замужем в Прядеиной, а двое младших – тринадцатилетний сын и десятилетняя дочь – стали приемными детьми Антипа Шихова.
Шел год за годом. В семье Антипа дети росли, становились взрослыми. Тесно стало в избушке. Когда вырос и возмужал неродной Антипов сын Алешка, вместо евдолаевой избы поставили небольшой пятистенник. Потом женили Алексея, стали понемногу обзаводиться хозяйством.
Антип был на все руки мастер и хотя и не бросил курить табак, работа в руках у него спорилась.
…За последние годы деревня Прядеина разрослась; в ней уже было больше двухсот домов, и протянулась она от одних полевских ворот до других на добрых пять верст. Извилистая Кирга разделяла деревню на две неравные части.
Заречье, где начинали строиться первые переселенцы с Новгородчины, росло вместе со всей деревней. Но большею частью стали строиться на другом берегу реки, где раньше была Каторжанская слободка.
Давно уже выветрилось из памяти прядеинцев это старое название, появились другие: "У пожарницы", "Горушки", "За ровом"…
Прядеина стала самой большой деревней во всей округе. На деревенских сходах говорили:
– Скоро наша Прядеина селом станет, будет у нас и своя волость, и церковный приход! А то в церковь надо – в Киргу поезжай, по мирским каким делам – в Белослудское трясись… А Прядеина аккурат в середине округи, она и все соседние деревни к себе притянет…
– А что – верно кум говорит-то! Во-первых, изо всех деревень Прядеина наша растет быстрее. На моей памяти сколь семей приехало сюда из Вятской да Вологодской губерний! Во-вторых, земли здесь плодородные, и местность ровная, не то что вон в Харловой – одне холмы да буераки. Жаль только, красный лес вблизи деревни повырубили, издалека теперь возить надо. Ан ведь в той же Харловой – чуть ли не за двадцать верст красный-то лес возят, аж из Далматовского бору!
– Ну, на заплоты, на конюшни можно и березу пустить, да и осина, ежели прямая, сойдет!
– Да уж не учи ученого – знаем, чё лучше, а чё хуже!
…Народ в деревне, хотя и собрался в разные годы из разных губерний России – "с бору по сосенке", жил дружно. Первые жители – "каторжане", переселенцы – "самоходы" и их дети давно уж перемешались меж собой, а зачастую и перероднились.
Здесь, в Зауралье, за тысячи верст от Петербурга и Москвы, в отдалении от губернских городов, жизнь текла спокойно, как текут здешние реки. Горе и проклятие всей срединной России – крепостное право – за Уральским хребтом укорениться не смогло. В каждом зауральском селе или деревне были свой староста и полицейский. На эти должности на сельских сходах выбирали людей сроком на один год.
Волостное начальство – становой пристав и урядник – приезжало только тогда, когда случались пожары, поджоги или убийства. В иной глухой деревне урядник не бывал по нескольку лет.
…В декабре 1761-го, перед самым Новым годом, в морозный метельный день в Прядеину въехала добротная нарядная кошева, запряженная парой взмокших рослых лошадей: из волости приехали становой пристав и урядник. Лошади остановилась перед пятистенным домом старосты. Староста отворил ворота и, кланяясь, пригласил начальство в дом. Отряхивая с папахи снег, пристав вошел в горницу:
– Здоровы были, хозяева! Ну и погодка же разыгралась…
– Здравствуйте, гости дорогие! Раздевайтесь, – засуетилась хозяйка. – Грейтесь, да за стол пожалуйте!
– Некогда нам долго-то рассиживаться! Хозяин, оповести-ка народ, да поживее, что скорый сход в деревне будет!
Староста выбежал на мороз, а через час, когда волостное начальство, пообедав и отогревшись, подъехало к площади возле пожарницы, чуть ли не вся деревня толпилась там. Народ уже был в сборе на площади у пожарницы.