Чтение онлайн

Все сведения о восстании в других городах и губерниях явная на девяносто девять сотых ложь. В Сибири и на Украине, действительно, процветает партизанщина.

Разгром наших произошел скоро после начала событий. Уже 20 февраля в Москве произвели облаву на наш "с[оциал]-д[емократический] союз молодежи", забрали 5 человек за печатанием их журнала ("Юный пролетарий", успел выйти первый номер), в том числе моего племянника Андрея Кранихфельда451, а заодно забрали заседавший в соседнем помещении пленум ЦК Бунда. Но последний через 2 дня освободили, 25-го же оцепили общегородское партийное собрание и забрали его полностью -- 170 человек, после чего человек 50 постепенно выпустили (главным образом, женщин) и, вероятно, выпустили бы всех, но поспел Кронштадт, и оставшихся свыше 110 чел. перевели в Бутырку. Там сейчас сидят Череванин, Алек. Малкин, Ежов, Плесков, С. Моносзон, Николаевский, Кузовлев, Девяткин, Чистов, Гейликман, Дюбуа, Конст. Рик (помните петербургского оборонца?), Фишгендлер, С. Цейтлин, Израэль, Григ. Осипович, Броунштейн, Аронсон, Илья Светицкий (бундовец цекист) и мн. др. Успели из взятых выпустить Юдина (Айзенштата), Конкордию Ивановну452, Югова, С.Л. Волкенштейна и Розу Ос. Левит, кроме более или менее случайных, да Ерманского и Гоникберга, которых пришли взять на дому, не застали дома. Так что на свободе осталось совсем немного людей, помещение опечатано, печать забрана и т. д. В провинции аресты были во многих местах.

Со вчерашнего дня я очень удручен: прочел в "Populaire" рассказ французского инженера о том, что в Тифлисе большевики расстреляли 1 500 человек и первым -- Виктора Тевзайю. Боюсь, что если не первое, то второе --верно. У Курского есть сведения, что большевики забрали по заранее заготовленному списку "всех меньшевиков, некоторых расстреляли, а остальных отправили в Москву". Он думает, что это относится к русским меньшевикам, бывшим в Грузии, и я тоже считаю это правдоподобным. Очень боюсь за Зарецкую, Н. Д. Соколова и других.

Здесь у нас якобы революция с динамитными покушениями, резолюциями о всеобщей забастовке и проч.453. Более жалкого предприятия не затевала еще, вероятно, даже ни одна коммунистическая партия ни в одной стране. Просто из пальца высосанное движение; с таким же правом можно в любой стране, где есть пара сот тысяч безработных и где положение пролетариата тяжелое, в любой момент открыть, что "пора начать" социальную революцию. Никакого сомнения нет, что коммунисты разобьют себе на этом свой медный лоб и либо развалятся, либо потеряют значительную часть своих сил; но также несомненно, что буржуазные массы будут этим безумным движением отброшены вправо и здешняя реакция усилится.

А Ленин не на шутку перетрусил и решил уловлять мужичка свободной торговлей. Уступка задумана довольно большая, включающая и "независимые кооперативы", имеющие право сбывать на вольном рынке хлеб и др. продукты сельского хозяйства. На практике, конечно, полумиллионная армия продовольственников, чекисты и фанатики коммунизма будут стараться шиканами всякого рода и саботажа свести реформу к жалкому минимуму. Это поведет к дальнейшему разложению большевизма, ибо все "совбуры"454 наверное первым делом пристроятся прямо или косвенно к этому легализованному капитализму, чтобы погреть вокруг него руки. Ленин ведет, конечно, чисто зубатовскую политику455: экономические уступки при сохранении политической диктатуры. Так пишут нам и из Москвы, указывая, что "диктатура сердца" по отношению к мужикам наверное будет сопровождаться еще большей травлей меньшевиков и эсеров.

Подробности кронштадтского движения, данные "Волей России", вполне подтверждают, что это восстание, по существу, есть бунт большевистских масс против большевистской партии. Это придает ему еще более громадное значение. На эту тему я теперь пишу статью для "Вестника".

У меня здесь ничего нового. Забыл упомянуть, что в Питере при арестах взяли Фед. Ильича [Дана], Рожкова456, Каменского. Все кашляю и без голоса. Начинаю сомневаться, чтобы удалось увидеть Париж. [...]

Иорданский в своем "Пути" ведет такую подозрительно соглашательскую кампанию за большевиков, что дает "Рулю" право писать о нем, как о "продавшемся человеке".

Всего лучшего. Привет Над. Ос.

Ю.Ц.

ИЗ ПИСЬМА П. Б. АКСЕЛЬРОДУ

Берлин, 5 апреля 1921 г.

Дорогой Павел Борисович!

Наконец-то мы получили Ваше сентябрьское письмо и могли с ним ознакомиться. Один экземпляр при первой же оказии отошлем в Москву.

Оставляя в стороне то, что Вы пишете об Интернационале (об этом ниже), Ваша критика нашей позиции сводится к трем пунктам: а) оценка большевистской революции; б) отношение к восстанию; в) лозунг борьбы на почве Советов. После Ваших разъяснений второй пункт я считаю вообще результатом недоразумения. Мы отрицаем восстание против большевиков точно так же, как и Вы, только по соображениям целесообразности, и даже наша первая резолюция, в которой мы (после Ярославского восстания457) выступили летом 1918 года против агитации за восстание, заключала в себе оговорку: "признавая по-прежнему право на восстание за пролетариатом (или, кажется, народом) против угнетающего его строя". Выступая впоследствии против восстания, мы всегда аргументировали тем, что при данном соотношении сил оно, в случае успеха, обеспечит перевес силы за буржуазной или дворянской контрреволюцией (тем более, что в отличие от эсеров, мы вовсе не верим в то, что крестьянство обязательно пойдет в своей массе за демократией, а не за этой контрреволюцией). Сентиментальное соображение, что вообще недопустимо восстание против правительства, которое состоит из социалистов или революционеров, нам, конечно, чуждо. Но когда мы становимся на почву целесообразности, мы ясно отдаем себе отчет в том, что пока (и может быть, еще не столь короткое время) при революционном свержении большевиков мы имели бы против себя не только более или менее коррумпированное и деклассированное меньшинство "настоящих" коммунистов, но и очень значительную часть подлинного городского и сельского пролетариата. Из Вашего письма я вполне убедился, что Вы не видите, что большевиков пока поддерживает определенное значительное меньшинство русских рабочих, которых нельзя зачислить в категорию коррумпированных прикосновением к власти и которые если и коррумпированы, то в более широком смысле -- верят еще скорее в наступление коммунистического рая посредством применения силы, искренно вдохновляются идеалом всеобщей "уравнительности" и т. д. Это большей частью культурно отсталые слои пролетариата, которых почти не затронуло не только прежнее с[оциал]-д[емократическое] движение, но даже и революция 17-го года; их внезапно раскачала анархия первого периода большевистской революции и, разжегши в них впервые смутные классовые инстинкты, сделала их, несмотря на их слабую культурность, социально активными в довольно высокой степени. Это эти слои (менее квалифицированные и просто чернорабочие) начинали в тылу Колчака, Деникина, Врангеля восстания, как только Красная армия приближалась к Харькову, Одессе или Томску; они поставляли в эту армию тех добровольцев, благодаря которым в худшие для большевиков моменты им удавалось отбивать нападения белых армий (мне, например, достоверно известно от рабочих, врачей и т. д., что знаменитая победа большевиков над Юденичем под Петербургом была одержана ценой громадных потерь, понесенных петербургскими рабочими, выступившими на фронт добровольно под командой коммунистов). В сущности, в этих низах пролетариата, вероятно, масса делится сейчас на антисемитско-черносотенную и большевиствующую; дифференциация более сложная на коммунистов, с[оциал]-д[емократов], с[оциалистов]-р[еволюционеров] и просто демократически настроенных рабочих наблюдается только в более квалифицированных кругах, даже в массе текстильного пролетариата преобладают две первые категории. Среди же женщин-работниц, вообще, эти два лагеря почти исчерпывают всю массу. Вам трудно себе представить, как еще в последнее время (перед моим отъездом) в значительной массе московских работниц, заводских и ремесленных, был силен подлинный большевистский фанатизм с обожанием Ленина и Троцкого и истерической ненавистью к нам. Это в значительной мере объясняется тем, что русский женский пролетариат, по своей безграмотности и беспомощности, мог вообще в массе своей быть втянутым в "политику" только средствами государственного механизма (бесконечными курсами и "культурно"-агитационными учреждениями, официальными праздненствами и манифестациями и -- last not least458 -- материальными привилегиями). Поэтому не фразой являются часто встречающиеся в письмах таких работниц в "Прав-де" слова: "Только после октябрьского переворота мы, работницы, увидели свет". У этих баб осталось, несмотря на последующие разочарования, еще очень сильное впечатление от медового месяца большевизма. По той же причине у большевиков есть зеленая рабочая молодежь -- результат того, что в течение 3 лет монополия работы среди нетронутых еще слоев оставалась у них и -- надо признаться -- того, что они очень много возятся с молодежью. Частью они ее развращают ужасно, но частью наполняют элементарным энтузиазмом и фанатизмом. К счастью, именно среди молодежи замечается начало дифференциации (среди женщин почти не видно). Все эти элементы, вместе взятые, составляют довольно широкую массу, часть которой еще сегодня настроена так, что в случае восстания, хотя бы и под левым флагом, будет сражаться до последней капли крови. Сознавая это, мы и говорим, что восстание потому и приведет к победе контрреволюции, что оно сможет победить лишь после взаимоистребительной борьбы между частями пролетариата, причем победившая назавтра же должна будет обороняться не только против усилившейся буржуазии, но и против жаждущей реванша побежденной части. Вот те соображения целесообразности, которые мы выдвигаем против восстания.

По пункту третьему -- о Советах -- разногласие не так велико, поскольку Вы условно допускаете возможность этого лозунга, как тактического. Для нас решающую роль играют соображения тактические. В январе -- три года, когда большевики дискредитировали Учредительное Собрание459 как "социал-соглашательское" по составу, мы старались доказать рабочим, что его нужно отстаивать именно потому, что его большинство эсеровское, т.е. выражающее революционные интересы крестьян, а потому именно способное под давлением пролетариата пойти и дальше тогдашней программы эсеров (в остром вопросе о мире). Только так и можно было ставить вопрос в стране, переживающей революцию при отсутствии предварительной политической школы у масс: аргумент о неприкосновенности всякого Учредительного Собрания во имя формального принципа суверенитета народа, конечно, для масс в таких условиях неприемлем (нельзя было в 1871 году требовать от парижского пролетариата безусловного подчинения Версальскому Учредительному Собранию460. Здесь, конечно, у нас с Вами нет разногласия. К несчастью, наши друзья эсеры своей политикой 1918 года выбили у нас из рук лозунг Учредительного Собрания. Восстановив его при помощи Антанты (чехословаков), они сделали его лозунгом возобновления войны, что, как мы скоро убедились, уже летом 1918 года отбросило обратно к большевикам массы, уже начавшие от них отходить. Когда же именно на почве превращения Учредительного Собрания в орудие Антанты неизбежно отношение сил переместилось от эсеров к военно-буржуазной клике и Учредительное Собрание стало лозунгом Дутова461, Колчака и Деникина, самые широкие массы и рабочих, и крестьян стали его ассоциировать не только с упразднением большевизма, но и с переходом власти к этой клике (или к "барам"). Мы опять некоторое время не отдавали себе отчета в этом, потому что известный верхний слой пролетариата с социалистической культурой, с которым мы и эсеры соприкасаемся, далек от такого "социализма", но в том и отличие революции от обычных времен, что социально активными становятся рядом с культурными слоями народа и некультурные и что чтобы вновь вернуть ту гегемонию первых над вторыми, на которой основывается современное рабочее движение, надо считаться с психологией некультурных слоев и их своеобразной метафизической логикой, ассоциирующей Учредительное Собрание не с самой широкой свободой, а с теми виселицами для рабочих и с нагайкой, которые сопровождали Колчака и Деникина. Приспособляться к этой психологии, объявляя "советскую систему" высшей формой демократии или демократию -- "господством кулаков" и т. п., мы считаем недопустимым специально выступали против подобных Entgleisungen462 в наших рядах (витеб-скую, очень дельную, организацию мы еще в конце 1919 г. пригрозили исключить из партии за то, что она несла на манифестации знамя с надписью "вся власть Советам", толкуя это как антитезу большевистской диктатуре). Но считаться с историческим фактом, что Учредительное Собрание, прежде чем родиться, стало, благодаря бесхарактерности мелкобуржуазной демократии, антипролетарским и антиреволюционным лозунгом, пришлось хотя бы уже потому, что сейчас эти два слова могут мешать объединению передового слоя рабочих, давно порвавшего с большевизмом, с более темными слоями, только начинающими уходить от него. А ведь мы только в восстановлении единого фронта большинства пролетариата против большевиков видим залог победы революции. Кронштадт блестяще подтвердил нашу правоту. Только под его лозунгами "свободные Советы и политическая свобода" могло совершиться выступление против советской власти таких заядлых большевиствующих масс, как матросы. Словом, если в России еще суждено быть подлинно революционному Учредительному Cобранию, оно может явиться только под новым псевдонимом Конвента463, народной Палаты или Думы и т. п.; но, может быть, путь к Демократической республике пойдет иначе --через расширение избирательной базы Советов, постепенное отделение муниципальных их функций от государственных, концентрирующихся в общерусском Совете, или же таким образом, что какой-нибудь съезд Советов создаст демократическую конституцию, упраздняющую Советы как органы власти и сыграет таким образом роль Учредительного Собрания, решение которого потом будет санкционировано плебисцитом. Так или иначе, мы, выдвигая лозунг соблюдения советской конституции и ее демократизирования, всегда оговариваем, что от принципов народовластия мы не отказываемся.

Остается первое -- и, конечно, важнейшее -- разногласие об оценке большевистской революции. Начну с того, что нельзя ставить на одну доску сравнение большевизма с 1793 годом и -- с Парижской Коммуной. Если б большевиствующие европейцы были правы, видя в большевистской революции прежде всего, хотя и незрелую, революцию пролетариата, они были бы вправе сопоставлять ее с Парижской Коммуной. Тот же, кто момент пролетарского классового восстания считает лишь вторичным в большевистском перевороте, лишь осложняющим основной момент -- крестьянско-мещанской революции, -- тот вправе обращаться к аналогии с революцией французской. Именно усвоение европейцами, что это -- не коммуна, а по своим историческим предпосылкам явление, гораздо ближе стоящее к революции XVIII века, есть основное условие рассеяния мифа о большевизме, и это видно именно на книжке О. Бауэра, несмотря на ее апологетический привкус. Усвоив себе, что Россия переживает революцию XVIII века, европейцы, вслед за Бауэром, успокаиваются на выводе, что для России большевизм, стало быть, прогрессивен, они останавливаются на полдороге. Это жаль и очень плохо, и их надо ругать за оппортунизм, диктующий им эту половинчатость, но не надо вместе с водой выплескивать и ребенка. Если в России на почве, сходной с французской XVIII века, выросла революция, невольно повторяющая методы французской, этим еще вовсе не решается вопрос о "законности" якобинизма в XX веке. Так как на аналогичной социальной базе в России XX века возвышалось здание крупной промышленности, не бывшей во Франции XVIII века, и так как международная среда русской и французской революции совершенно различна, то тут только и начинается вопрос оценки. Вопрос стоит так: 1) может ли в этих условиях та задача, которая обща у русской и французской революций, решаться методами, которые были, в общем и целом, пригодны в 1792--1794 гг.? 2) Каково реальное значение применения таких методов для несуществовавшего в 1793 году, но существующего в 1921 г. самостоятельного класса пролетариата русской промышленности? Этих двух вопросов не ставит ни Бауэр, ни Лонге и др., оперирующие с французской революцией, и потому приходят к апологетизму. Мы, меньшевики, этот вопрос поставили еще в 1903 году, когда в Вашем лице в фельетонах "Искры"464 предсказали возможность, что русский социализм, в лице Ленина, сыграет объективно роль якобинцев, втягивающих народные массы в буржуазную революцию. Этими Вашими мыслями, Павел Борисович, мы все время руководились, когда наблюдали, как неожиданно большевизм, став народным в самом полном смысле слова, стал выявлять под крайней интернационалистско-коммунистической оболочкой типичные черты якобинского санкюлотства465. То, что Вы предсказали, осуществилось иначе, чем Вы думали. Вы предполагали, что ленинизм расшевелит пролетарские массы и поведет их на штурм старого порядка в таком виде (благодаря своей заговорщической организации и нечаевско466-демагогическим методам), что в определенный момент они послужат и будут только и способны послужить пьедесталом для буржуазного радикализма. На деле большевизм, приспособляясь до бесконечности, сумел до сих пор остаться во главе этих, вовлеченных им в процесс по существу мелкобуржуазной революции, масс и с определенного момента вынужден сам, если не в идеологии, то в политике отражать их мелкобуржуазность и вступать в вопиющее противоречие с своей идеологией. По существу, это то же, что Вы предсказали в 1903 году. Но Вы тогда же подчеркивали, что прогрессивный в 1793 году якобинизм в XX веке развращал бы классовое движение пролетариата и вступил бы в противоречие с его классовыми интересами. Этого мы не забываем. Исторически объясняя и постольку "оправдывая" октябрьскую революцию, как неизбежно вытекшую из неспособности тогдашней мелкобуржуазной демократии разрубить узел войны, душившей революцию (и -- увы!
– - из неспособности тогдашней социал-демократии толкать вперед эту мелкобуржуазную демократию) -- мы оправдываем только стремление крайней революционной партии, опираясь на впервые поднятые революцией новые народные слои, завоевать власть (помните, что большевики получили большинство на съезде Советов 25 октября 1917 года, т.е. большинство тех масс, на которых до того держалось правительство Керенского) и создать то "правительство рабочих и крестьян", которого упорно не хотели, боясь порвать с коалицией, эсеры и Церетели --т.е. сделать то, что сделали после грузины, не ждавшие выборов в Учредительное Собрание, чтобы создать чисто социалистическое правительство. С первых дней мы заявили готовность поддержать большевиков, если они пойдут на союз с эсерами (при отношении сил в России только их союз означал бы совершение крестьянско-демократической революции не путем диктатуры меньшинства) и откажутся от утопических экспериментов. Если бы этот союз осуществился на программе осуществления мира, интегральной аграрной реформы и той "плебеизации" государственного аппарата, которую осуществили, в общем, большевики и которая была необходима, поскольку за пределами социалистических партий и их поддерживающих масс в России не оказалось последовательной демократии, то это была бы тоже, по существу, "якобинская" революция, но преодолевшая ограниченность средств французского якобинизма, а потому не вступающая в непримиримый конфликт с классовыми интересами пролетариата и его конечными целями. И поскольку большевики пошли другим путем, мы из признания неизбежности в России "якобинской" революции не делаем вывода о примирении с большевиками, а, напротив, о необходимости борьбы с ними за то, чтобы их утопизм и их рабское подражание французским якобинцам в методах терроризма не привели к уничтожению того прогрессивного, что революция октября 1917 года принесла, вынеся на поверхность подлинный плебс и развив в нем, под покровом коммунистических иллюзий, тот, по существу, индивидуалистский радикализм, который является основной психологической предпосылкой не только буржуазного строя, но и -- в известной мере -- современного рабочего движения. Поэтому того основного противоречия между нашей оценкой октября и нашей политикой, о котором Вы пишете, у нас нет: признав большевиков, по существу, крайними выразителями исторического процесса ломки старой крепостническо-барской России, мы боремся с ними как потому, что эту свою "якобинскую" миссию они выполняют плохо, благодаря субъективному стремлению водворить коммунизм, так и потому, что, так выполняя эту миссию, они неизбежно развращают сознание пролетариата и его обессиливают. Противоречия нет, и есть полная последовательность в том, что дальнейшее развитие от большевизма мы видим в движении вперед от него, а ни в коем случае не назад, т. е. только через те самые городские и сельские народные слои, которые проделали стаж большевистской веры, ибо они оказались наиболее революционно активными в этой, по существу, к XVIII веку относящейся революции, -- а не против них. Отсюда, в частности, и решение наше снять лозунг Учредительного Собрания и т. д.

Теперь -- об Интернационале. Тут у нас, вообще, конечно, более глубокие разногласия, вытекающие из неодинакового отношения к "правому" социализму. Знаю, что нежности Вы к нему не питаете. Но -- и я не забываю, что Вы уже в [19]15 -- [19]16 гг., предвидя это развитие, держались той же линии -- Вы, если можно так выразиться, считаетесь с правым социализмом, как с элементом социалистической культуры, еще противостоящей большевистскому вандализму. В 15--16 годах я, хотя и не соглашался с Вами, но еще внутренне колебался в этом вопросе. Теперь же, после 5 лет, я для себя подвел итог в том смысле, что вандализм большевистский (имею в виду большевизм европейский, лишь развращаемый и усиливаемый Москвой, но имеющий свои корни в Европе) есть прежде всего неизбежная реакция на вандализм "военного социализма"467 и что поэтому преодоление в европейском движении этой новой бакунинской заразы468 немыслимо, пока не изжит военный социализм. А он не изжит -- не только в Германии и Польше, но и в Бельгии, и во Франции, и в Англии, Чехии и т. д. И пока он не изжит, мы дорожим всеми элементами, ушедшими от военного социализма и не попавшими в рабство к Москве, и склонны снисходительно относиться даже к самым неприятным чертам, которыми эти "центральные" фракции отличаются частью в силу субъективной потребности равняться налево, частью -- в силу длительного наследия общего социалистического кризиса. Вот почему мы "по-христиански" относились к самым возмутительным фактам замалчивания русского большевизма и пресмыкательства перед ним, считая это неизбежным временным злом -- привходящим явлением упростительной психологии, выросшей из реакции против "военного" социализма. Вот почему мы радуемся началу исцеления от этого апологетического отношения к Москве и, например, в книжке Бауэра (которую я еще обязательно буду критиковать) увидели в России нашу победу, потому что она сказала половину правды о России и о большевизме. Я думаю, что уже с тех пор, как Вы писали письмо, положение в этом смысле все же очень улучшилось (знаю, что это не заслуга самих социалистов, а результат московских подзатыльников) и, хотя инциденты вроде грузинского в Вене469, показывают, как еще далеко до правильного отношения этих социалистов к данному вопросу, чем дальше, тем дело пойдет быстрее.

Сегодня мне звонила Ева Львовна, что получила от Вас письмо и что Вы в нем предлагаете поместить в "Социалистическом вестнике" Ваше письмо целиком или в выдержках. Я предлагаю Вам сделать так: мы перепечатаем всю критику нашей позиции (устранив такие места, вытекшие, по-видимому, из недоразумения, как приписывание Вам слов о нашем "октябризме"). Что касается той части, которая говорит об Интернационале, то у меня естъ Bedenken, которыми я хочу с Вами поделиться. Во-первых, сплошной апологетизм со стороны "реконструкторов" по отношению к русскому большевизму есть явление прошлого, уже изжитого (Вы можете в этом убедиться не только из помещения в "Freiheit" моей статьи о Грузии, но и статьи Бауэра в "Arbeiter Zeitung" о Кронштадте, статьи Далина в "Volksrechte"470 особенно из того, что в "Populaire" уже дважды Andre Pierre -- очень левый лонгетист -- выступал со статьями в защиту петербургской стачки и Кронштадтского восстания против "Humanite"471), частью же потому, что у Вас поименно называются "грешники", в том числе Каутский, Штребель и другие. Я считал бы, что напечатав место с критикой Отто Бауэра, как типичного для апологетической точки зрения и упомянув о равнодушном отношении реконструкторов к идее международной комиссии, можно будет придать отрывкам цельный характер. Но если Вы имеете против этого возражения, мы, конечно, более равномерно используем обе части письма. А вот что Вы, по словам Евы Львовны, посылаете письмо в "Republique Russe", меня смущает несколько по противоположной причине: боюсь, что Ваше выступление на французском языке с критикой нас будет понято европейцами как Ваша, так сказать, апелляция к ним против нас. Мне уже давно сообщали из Парижа, что Пескин рассказывает, что напечатает "статью Аксельрода против Мартова".