Чтение онлайн

В это время тихо открылась дверь капитанской каюты. Просеков прошел в рулевую и глянул только на эхолот.

– Доложите обстановку, - сухо сказал он, остановившись перед Кокориным.

– Определиться не можем, - ответил старпом.
– Идем в максимальном приближении к берегу.

Просеков кивнул.

– Я был намерен лечь в дрейф, но течение унесло нас...

– "Я", "нас", - выделил местоимения Просеков.
– Плохие мореходы говорят: "Сели на мель". Но: "С мели снялся"...

Кокорин яростно заходил по рулевой. И тут Просеков его окончательно подкосил:

– Постарайтесь, капитан, не раскачивать судно...

Кокорин угрюмо замолчал.

– Штурман!

– Слушаю...
– Сара отклеил нос от карты.

– Следи и подмечай!
– И, с наслаждением охватывая взглядом нелепую фигуру плотника, небритого, в ватнике, с нерасчесанной, как куст, головой, даже от волнения сглотнул: - Захотелось тебя увидеть, Леша...

– Coy-coy.

По расчетам Просекова, только выходили на траверз подводного колокола, установленного на плавучем маяке мыса Святой Нос. Обычно звук, издаваемый колоколом, слышен в телефоне того борта, со стороны которого находится маяк, и не слышен, если судно стоит кормой или прямо направлено на него. К тому же звуковая волна часто заглушается шумом воды, обтекающей борта. Так что радист должен иметь отменный слух, чтоб уловить сигнал и держать его в секторе слышимости до определения точного направления. Наконец взяли гидроакустический пеленг. Обогнули маяк, оказавшийся довольно большим, с широкой патформой, удерживавшей 200-килограммовую тушу колокола, раскачивавшегося на цепях под водой, и сделали поворот в шхеры Минина.

Вскоре они начали проступать островками разниобразной формы, которых локатор не воспринимал в упор, так что они как бы появлялись внезапно. Скорость течения, распавшегося на потоки, стала возрастать, и "Кристалл" так водило на перемежающихся струях, что казалось, сейчас наткнется на скалу и разобьется вдребезги. Не только тяжелейший вход в шхеры, но и движение в них в любую минуту грозило гибелью "Кристаллу", если б не умение Просекова, мгновенно произведя расчеты, отдавать точные приказы рулевому, а также умение Шарова не менее точно исполнять их, успевая улавливать огни, пролетавшие на фарватере, изменение цвета которых показывало, с какой их обходить стороны. В сущности, для Суденко остались в памяти эти двое, Просеков и Шаров, и еще радист Свинкин у слухового аппарата, и бледный, застывший как изваяние, Кокорин, и штурман Сара, склонившийся над столом. Наверное, Просекова забавляло, что он считался при Саре матросом, и он находил время, чтоб давать Саре трогательные разъяснения насчет того, что он делает и зачем, а Сара все это немедленно записывал, как прилежный ученик. Весь этот ночной пролет в шхерах продолжался не больше часа, хотя время тянулось бесконечно. Наконец эхолот показал увеличение глубин, они выходили из шхер и, словно из облака, спустились на звездную полосу Болваньего пролива. Этот яркий свет оказался неожиданным даже для птиц, и было видно, как они, вылетая из стены тумана, не решаются сразу лететь дальше и в ослеплении делают над морем большие круги.

Шаров прибавил свет в компасе: магнитный онемел, он только приходил в себя, а гирокомпас помаленьку очищался, и рулевой готовился по нему править, зацепившись за одну или две цифры. Суденко внезапно почувствовал какое-то сближение капитана и рулевого в этой темной рубке перед широко всплывающими огнями земли. И понял, что надо уйти.

19

В гавани, как всегда утром, развивалось сильное течение. Оно было такое стремительное, что разглаживало прибой, как прачка накрахмаленное белье.

Ни одна из шхун, отбивавших поклоны морю за буем Экслипс, не решалась идти в порт. Обычно эти суденышки сутками торчали на рейде, отваживаясь на швартовку лишь в редкие минуты затишья. Деревянный пирс, отходивший от берега, как указательный палец, был пуст, и движение корабля, оправданное в море скоростью, должно было сейчас получить логическую завершенность рейса.

Поэтому "Кристалл", оставив без внимания покойный рейд, пронесся сквозь строй деревянных судов, как белая морская птица среди выводка квохчущих кур, и смело устремился в открытое окно гавани. Он шел с приспущенными якорями, у которых застыл боцман Кутузов, чтоб вцепиться ими, как клешнями, в скалистый грунт: со штурвалом, накатанным на поворот, который сжимал Леха Шаров, готовый броситься на таран течения, противопоставив ему крепость своих мышц и лошадиные силы машин, возле которых застыл Микульчик со своими механиками и мотористами, Вовяном и Андрюхой; со стерегущими матросами Величко и Трощиловым, державшими наготове свернутые петлями бросательные концы; при зрительском соучастии радиста Свинкина, повара Дюдькина и весело лаявшего Дика, кипевших желанием броситься на выручку кому-либо, и при ажиотаже на охотничьих судах, где уже лязгали цепи и прогревались двигатели, так как всем стало ясно, что "Кристалл" идет на причал и можно пристроиться за ним.

В этих условиях, мысленно сняв с себя бронированную кольчугу "Агата" и облачившись в алюминиевую распашонку "Кристалла", капитан Просеков взмахом руки отдал приказ рулевому. Леха Шаров протаранил течение на самом опояске "восьмерки", где ее разнотекущие струи, перекрещиваясь, ослабляли себя, а Просеков, переведя телеграф на задний ход, сумел развернуть судно на одной пятке кормы, и, как только "Кристалл" описал дугу, течение, оказавшись у него с морской стороны, привело рыскавший нос в соответствие с линией ветра. Теперь течение ограждало их как барьер, и только ветер осталось перехитрить. С этим справился боцман, обрушив в воду свои якоря. Поигрывая чугунной цепочкой, чтоб ветер скользил под углом, не натягивая звенья, он в мгновение ока оказался у ветра за спиной, вытравив ровно столько цепи, чтоб ее хватило до пирса, а потом, когда ветер пропустил, тут же подобрал цепь, дав "Кристаллу" опереться на якоря. Наступила очередь Величко и Трощилова. Они не промедлили, с ходу заарканив несущийся берег, и, как только там зацепили тросы, положили внакрут на кнехты, и при полном изумлении публики легковесный "Кристалл" (ошибись Просеков хоть на миллиметр, его б сдуло в море как пушинку) прикоснулся к ободранным сваям скулой, а потом прижался всем корпусом, сотворив маленький морской шедевр, который мог понять и оценить только истинный моряк, а не какой-либо брюзга или чиновник.

Вступая в свои права, Кокорин молча проводил взглядом удалявшегося в каюту недисциплинированного матроса Просекова. Нетерпеливо посматривая, когда за ним закроется дверь, Кокорин не мог предположить, что его ждало еще одно испытание. Приготовил его боцман Кутузов, который запереться Просекову не дал.

Одетый в парадную форму, о чем говорила пара новеньких белых перчаток, обтягивавших рукава ватника наподобие мотоциклетных краг (обычные нитяные перчатки, предназначенные для работы на палубе), сжимая в руках швабру и веник, произнес с торжественностью в голосе, придававшей особую значимость тому, что он говорил:

– Я принял решение почистить тут как надо быть...

Просеков, как ни был строг, уступил.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАРЕСАЛЕ *

1

После урагана море было пустое, в тяжелом похмелье волн. Еще ни один пароход не вернулся из плавания, и на рейде порта не было видно ни мачты, ни огонька. Обрывистый берег гавани, вдававшийся оконечностями далеко в море, был перепахан вдоль и поперек. Волны разметали в затоне портовый флот, а одну баржу забросило прямо на тротуар, напротив винного магазинчика с красной дверью. Местами дамбу слизало начисто, и волны, перелившись через нее, затопили дорогу, по которой возили уголь, подступив вплотную к деревянным развалюхам на берегу. При ударах с моря, окатываемые такой холодной водой, что она льдом отслаивалась на стенах, эти строеньица разваливались прямо на глазах. Выдержали портовая кузница и сторожевой пост - бревенчатое здание на сваях, с фронтоном и лестницей.

Но вот волны начали отступать, и море уже не казалось таким безлюдным, как прежде. Изредка на горизонте можно было увидеть дымок охотничьей шхуны или самодельный парус, который ставил какой-либо нетерпеливый рыбак. А ночью стали видны огни пароходов, идущих сюда для ледокольной проводки. Они пришли к концу дня, а еще раньше брандвахта пропустила с десяток деревянных посудин, чудом уцелевших в урагане и теперь триумфально дымивших остатками угля. Море разглаживалось, но внутри него еще словно раскачивался гигантский маятник, и время от времени слышался глухой, нараставший из глубины гул, и над волноломом вставала километровая завеса из пены и брызг. Но эти удары звучали все реже и реже, а потом замолкли.

К вечеру в поселке сорвался сильный ветер, который так раскачивал деревянную набережную над морем, что она была готова обрушиться вниз. Идя по угольной дороге к столовой, Суденко увидел, что набережная в одном месте разломана, и приметил это место, чтоб помнить, когда будет возвращаться. Ветер срывал целые гребешки пены, и брызги летели через дорогу, что булыжники. Хотя тротуар улицы был пуст и вел прямо в гору, Суденко незаметно для себя свернул с него и проблуждал около часа всякими переулками. И был вознагражден тем, что столовая оказалась открытой. Внутри нее горел керосиновый свет (еще не починили портовую электростанцию), а у входа, под стеклянными барометрами, он увидел девушку в красном пальто. Она была черноволосая, с небольшой раскосостью глаз, похожая на азиатку, но с белой кожей, и так расцвела на холоде, что лицо было розовое.