Чтение онлайн

Наступило молчание.

Память медленно возвращалась к старшине, но он ее отгонял, чтоб дать волю, когда останется один. Наверное, не стоило уходить так спешно. А стоило еще раз проплыть, спуститься к "Шторму". Сегодня смысла нет. Это на крупных подводных операциях, когда соединяются несколько станций, спуски можно проводить непрерывно. Притом в человеческих условиях: на газовой смеси, через стыковки колокола с барокамерой, с тщательным рассыщением азота. У него же всего два человека, никакой подмены. Они сделали сгоряча то, что просто не повторишь. Он может угробить ребят, а дела не сделает.

Сегодня нельзя, а завтра?

– Патруль подходил специально: идет гроза, - ответил Кокорин.
– Мы напрямую еле успеваем.

– Юрка...
– Суденко повернулся к Ильину.
– Ты спускался на "Шторм"?

– Что-то я на него не попал, - ответил Ильин, теряясь под взглядом старшины.

"Чего же ты сидишь тогда таким гоголем?"

Кокорин, не вслушиваясь в их разговор, поднялся. Все встали за ним. И тут рыбак отдернул занавеску с койки:

– Старшина...

15

Рыбак сунул руку в карман и достал измятый конверт, заклеенный, но без подписи.

– Марченко передал тебе.

– Давно?

– В последний день, в море.

– Не знаешь, что в конверте?

– Знаю, - ответил он.
– Но лучше сам прочти.

Суденко взял у него письмо. Разворачивая сложенный вчетверо тетрадный листок, он ожидал бог знает чего и еле сдерживал в себе волнение... В самом деле! Почерк Володин, его немыслимые изгибы букв, напоминающие вращение морских течений, какими их рисуют на метеорологических картах. И ничего особенного: просит съездить куда-то, помочь построить дом. Странно, что написал письмо задолго до того, как утонул, а передал кому-то в день гибели. Впрочем, в жизни странностей хватает.

– А ты ему кто?

– Плавали вместе...

– Ты из-за этого приехал?

Рыбак посмотрел как-то:

– Просьба другая, последняя...

Сказал так, будто Володя нс погиб, а собирался ехать куда-то в тайгу, как в письме, и ожидал ответа Суденко... Это был какой-то странный рыбак, который своим приглядыванием, недомолвками не давал возможности говорить без затей, просто. Даже совместная прогулка в проливе, когда искали течение, не прибавила откровенности. А то, что рыбак говорил сейчас: что приехал в Полынью, чтоб специально передать Володино письмо, - и вовсе казалось странным... Стоило ли из-за этого ехать так далеко? Мог переслать и по почте... Впрочем, все эти охотники, рыбаки, плавающие в труднодоступных местах, любили окутывать туманом простые вещи. Притом не без умысла, так как являлись практичными людьми. Должно быть, за всем этим скрывалась настоящая причина, которая и привела его сюда. А значит, он темнил неспроста.

– А этот дом, - спросил Суденко, - откуда он взялся?

– Ну, дом из кедры, из двух половин, - ответил он.
– Стоит в тайге, недостроенный.

– Если за Володей долг, я уплачу.

– Дом надо закончить.

Опять было сказано нс просто так. А с непреложностью человека, выяснившего для себя суть таких вещей, как дом, и прочее. Но что остается от сути, если пет хозяина? Никакой сути в этом доме не было. И ничего "последнего" не было в Володином письме. Конечно, действует, что скажет или о чем попросит перед смертью человек. Но разве Володя знал, что погибнет? "Последнее" было в другом: в обстоятельствах гибели Марченко. Как раз про это Суденко и хотел узнать. Из-за этого и искал встречи с рыбаком. Но разговор не задался с самого начала и уже не было желания его продолжать. Сейчас Суденко хотел одного: сесть за стол. Хотел одиночества.

– Мне нужен ответ.

– Ты можешь подождать?

– Могу неделю.

– Ну, все.

Рыбак задержал руку:

– Мне фальшвейеры нужны. И парашютные ракеты.

Суденко дал ему коробку ракет-шестизвездок и пачку фальшвейеров термитных факелов, горевших в любой среде. Когда закрывал ящик, рыбак проворно сунул руку, выхватив брусок стали.

– Классная сталь!
– определил он с удовольствием.
– Дороже серебра.

– Ты, видно, парень деловой?

– Как все, - ответил он, посмеиваясь.

Все это он рассовал в рюкзаке, быстро и умело, чтоб ничего не выпирало сквозь материал. Упаковывая рюкзак, он несколько раз подходил к окну, чтоб посмотреть на море. Они давно шли чистым морем, и чувствовалось по воздуху, который потяжелел, что собирается гроза. Было еще довольно светло, солнце только садилось.

– Поможешь лодку спустить.

– Сматываешься?

Это было, конечно, неподходящее слово. Ведь парень пересаживался пусть с небольшого, но морского судна, пересаживался в обыкновенную лодку и делал это перед ураганом. Нелепо было назвать это трусостью. Напротив: нужно было здорово понадеяться на себя и на свою лодку, чтоб решиться на самостоятельное плавание. Уж не говоря о том, что надо было понимать море в любую погоду и иметь охоту тягаться с ним. Но по тому, как вел себя рыбак, создавалось впечатление, что он, пересаживаясь, обретал большую устойчивость, чем они. Поэтому Суденко и сказал ему, что думал.

– Сейчас течением опасно идти, - ответил рыбак спокойно.
– Не думаю, что и вы проскочите. А шхерами я лучше сам пройду. Потому что знаю, как ими ходить.

– Вот бы и открыл свой секрет.

– А ты свои секреты открываешь?

– Смотря кому.

– Вот и я так.

Перегнув свою старенькую одностволку, он проверил ее на свет. Обтянул под фуфайкой пояс с патронами. Одет он был легко для ночного плавания, и в прорехах штанов просвечивало смуглое тело. Все рыбаки Полыньи были так одеты: им нужно было ощущать свое тело как нагое. Во всем, что делал сейчас рыбак, было непридуманное, настоящее. Это был самый настоящий рыбак. Может, это и было в нем главное.

Рыбак достал еще один конверт, смочил слюной.

– Бросишь в порту.

– Ты разве не туда?

– Мне за шхерами налево: плавун ловим...
– Он увидел, что конверт расклеился и, чиркнув по пальцу ножом, его залепил.
– Это для жены, - сказал он, подмигнув.
– Чтоб ее любовь не отсохла.

Фамилия рыбака была Гриппа.

Потом, когда он уже сидел в лодке, Суденко протянул ему ружье, обмотанное по стволу куском полотенца, опустил тяжелый мешок. Рыбак подсосал топливо, потянул шпагат - мотор сразу завелся. Суденко придержал конец, чтоб лодку не бросило под винт, опустил - рыбака словно сдуло в море. Там его лодка обрела ход и пошла наискось, ложась грудью на волну, ясно различаясь против стены синего воздуха, поднимавшегося на востоке.

Было все-таки странно, что он появился здесь. Этот вопрос насчет дома можно было решить и в порту... Что он выяснял тут, лежа на койке? Какие отношения связывали его с Володей?

Уплыл...

Суденко еще раз перечитал письмо.

Просит помочь построить дом... Что за этим стоит? Какая-то перемена жизни. Вполне естественная, так как Марченко после травмы бросил водолазное дело. Что знал об этой его жизни Суденко? Знал, что Володя работал в Маресале - кажется, на грузовике. Как будто любил здесь какую-то девушку. А может, был на ней женат. Ничего за эти месяцы выяснить о нем не успел. Но если откровенно, его не интересовала личная жизнь Володи. Казалось, интересовало лишь то, что связывало прежде: годы военной службы, море. Но когда вспоминал что-либо из тех лет, все связывалось с кем-либо другим, не с Марченко. Так оно, впрочем, и было: вечно Володя рвался работать в одной паре с ним, и вечно их разделяли. Служба для них сложилась неодинаково: Суденко получал одни благодарности, а Марченко - замечания и выговоры. Не потому, что был плохой водолаз, а потому, что слишком увлекался. Любил воду, как говорят. Но что значит - воду любить? Воде это безразлично. Там надо иметь трезвую голову и спокойное сердце. Поэтому всегда казалось, что Володи не хватит в последний момент, и от самой интересной работы его отстраняли. Не попал, например, на пробные спуски и так далее. Даже то, что Володя однажды спас жизнь командиру отряда, не изменило общего к нему отношения. В дружбе он тоже был неудержим. Подражал даже в мелочах: если девушка нравилась Суденко, то в нее немедленно влюблялся Марченко. Такая его особенность только мешала дружить. Были ли они друзья? Так их называли все, так и осталось. Может, если б встретились теперь, то вообще бы разошлись. Некогда узнал, что Марченко нет, что он утонул в Полынье, - появилось ощущение потери. И сегодня он покривил душой, сказав, что спускался только из-за "Шторма". Было бы глупо рисковать жизнью, чтоб увидеть пароход. И глупо вдвойне из-за этого погибнуть.