Полынья
Шрифт:
Кутузов, потемнев лицом, собрался уходить. Но у двери задержался:
– А я вам, Герман Николаевич, хотел рассказать про сон.
– Про сон?
Приунывший Милых оживился.
– Макарика помните, боцмана? Который возле Коломбо утонул, акулы съели...
– Да.
– Приснилось: подает мне буксир с аварийного судна. Взял проводник, тяну трос. А идем вроде как в течении с сильной волной. Начал буксиром мачту обносить, вижу: все равно сломает. Тогда беру концы и - раз!
– кладу на кнехты. По завиткам волн, как руки легли...
– И что?
– Потекли концы! Только чуть лебедкой поправляю. А сам думаю: "Что же я делаю? Что сейчас будет?" - и проснулся.
Кутузов от волнения уронил цепь.
– А не помнишь, как крепил?
– Не успел запомнить. Разбудили...
– Я тебе выходной дам! Работать не смей, войди в воспоминание... прямо упрашивал его Милых.
– Ведь на буксирах надо вести целый флот...
– Выходной на море? До свндания вам...
– И с гордым видом вышел.
Теперь все смотрели на Милых. Наверное, разговор с Кутузовым его утомил, и он сидел не шевелясь, положив на скользящую поверхность стола свои белые, пухлые, как подушечки, руки. Сидел, окунувшись в какие-то мысли, но выражение лица у него было такое, словно он что-то приготовил и сейчас всех удивит.
Внезапно он сказал:
– Передай, что отходим сегодня.
Подлипный, как оглушенный, потряс головой:
– То есть как? А осмотры? Водолазы еле успевают за двое суток. Сейчас "Арктика" ломит, "Сибирь"... Весь Северный путь стоит! Да там, наверху, еще больше льда, чем здесь! К тому же он бегает...
– Марышев полвека назад прошел Северный морской путь без единой льдинки.
– Полвека назад сами не знали, что делали... Герман Николаевич, одумайтесь! Вариант не проработан, нуждается в разъяснениях.
– Нельзя больше ждать.
– Да кто это сказал?
– Я все увидел сам, - ответил он.
– Из спальни.
Почему-то эти его слова произвели на остальных сильное впечатление... Что он увидел, этот старик, как сумел охватить взглядом океан? Но ощущение было такое, что знал. А в том, что не знали другие, какая его вина? Ведь есть такое знание, которое не передашь, как рулевое колесо. Не передается! Оно как жизнь. Кому ее передашь, единственную, в сцеплении чувств и мыслей, в единой связи? Она твоя и с тобой уйдет... Но этот великий старик, делая дело свое, сейчас убивал "Шторм". Было страшно на него смотреть.
– Герман Николаевич...
– Подлипный коснулся его руки.
– Разрешите закрыть собрание?
Милых обвел присутствующих своими ясными глазами, как бы рассматривая, кто сидел. Что-то опять изменилось в нем, лицо было другое. Он наклонился над столом, переводя глаза на его темную поверхность, как заглянул в бездну.
– Дочь влюбилась... сделала с собой такое...
– проговорил он, щеки у него затряслись.
– Как ей помочь? Я не умею... не знаю как. Я старик, старик...
– И показал рукой, чтоб вышли.
2
На палубе "Агата", под буксирными дугами, мелькали матросы. От концов негде было ступить, и Суденко остановился, ожидая, когда уберут лишние. Несмотря на то что выход был рабочий, не по тревоге, и концами обматывалось все, оставались чистыми тюбинги - швартовые тумбы для крепления буксирного каната. Этот канат, или буксир, виделся сейчас в туннеле машины, намотанный на громадную катушку. Оттуда, с возвышения, из нутра спасателя, он выходил толщиной с бревно, сплетенный из волокон профильной стали, и работал как полуавтомат: и травился сам, и подбирался при провисах. А эти стальные дуги, нависавшие над кормой, как чудовищные ребра, тоже для него: ребра придавали буксиру косой луч, исключая попадание под винт. Такое качество буксира помогало удерживать аварийный пароход в любой шторм, когда растяжение волн неимоверно. И если добавить стальные мускулы корабля, его обводы и мощное скольжение, то получалась сила, зримая и очевидная, на которую и полагался Милых.
А на что полагался Суденко? На всплески, капли, удары течения... Все это представлялось как нечто малоубедительное. Сейчас он был уверен: если б не рассчитывал на помощь "Агата", никогда бы не взялся за "Шторм".
Посмотрел на причал, где угольную баржу сменила продуктовая. Трюмы были открыты, и грузчики выставляли на просвет мороженое мясо. Перевел глаза на поселок с мазками домов, зеленых и фиолетовых, похожий на висящую картину... Как они вчера к нему стремились! Берег действовал успокаивающе. Потому что во всем, что окружало: в подступивших кораблях, в этих лязгах и криках, как будто возникших сейчас и ударивших по ушам, - была опасность потерять нечто важное, что он, случайно обнаружив, хотел прояснить в себе. А в поселке было такое, что не укладывалось ни во что, ни от чего не зависело и не могло исчезнуть - ни сегодня, ни завтра.
Долго стоять не дал Филимон: хватанул за штанину, пробегая. Наверное, вид человека без дела, когда все носились как угорелые, был ему, как чистому спасателю, невыносим. Такое его поведение определило выбор в пользу "Кристалла". Ухватившись за релинги, старшина перекинул тело на свой борт.
В посту было оживленно.
Ковшеваров растягивал мехи баяна. Играл деревянно, с неохотой, уступив Аннушке, которой нравилась его игра. Ильин, обласкиваемый со всех сторон, блистал ленивым настроением, терпеливо снося приставания Ветра, который распоряжался им:
– Пойдешь ко мне вторым номером! Покрутишься, как соловейчик... Жора, уступаешь?
– Уступаю, - ответил Суденко.
– Хочешь, станцию уступлю?
Сказал без значения, подстраиваясь под их тон, но почувствовал, что во что-то попал.
– Куда денешься!
– Ветер пошел на носках, нанося свои джебы и хуки. Выходной получил, белоручка, пузырек глубоководный...
Суденко остолбенел.
– Кто тебе сказал?
– Маслов передал по рации... Звонил еще кто-то, какой-то начальник.
– Чернобров?
– Требует на ковер... Резко!
Похоже, что не разыгрывают: отчет отправили курьером на гидробазу... Что ж! Если Маслов дает отгул, то стоит этим воспользоваться. Ведь надо заказать крылья, сделать уйму дел!.. Суденко почувствовал огромное облегчение и одновременно неловкость, что уходил. В нем как прорвалось нетерпение. В спешке начал искать куртку. Наконец вспомнил, что ее нет. Открыл ящик с бельем: куртки с электрообогревом, сапоги противоударные, с усиленным носком. Одежда водоотталкивающая, огнеупорная, прокаленная в климатических камерах... Куда в ней, как обезьяна, пойдешь?