Чтение онлайн

Повар, внимательно его разглядывая, пробормотал:

– В пузыре...

Суденко испугался: неужели все такие? Куда же тогда они шли? Пробрался в рулевую. Леха Шаров стоял здесь, перевесясь через колесо. Значит, все в порядке.

Наступило утро, незаметное среди волн, еще крутых, с опасными углами крена, загромоздивших дорогу хаосом качающихся глыб. Уровень моря, отлинеенный горизонтом, резко менялся в больших стеклах. "Кристалл" то восходил наверх, то обморочно падал, зарываясь до верхушки мачты. От этих стремительных наклонений, от ветра, сдавливающего перепонки, в рулевой все гудело, как в барокамере. Когда "Кристалл" поднимало особенно высоко, приоткрывалась полоска зари, похожая на трепещущий флаг. Ненадолго, на один миг, и тут же исчезала среди гребней, которые пенились. Даже огромные, неестественно белые облака, стоявшие вдалеке, казались такими же нереальными, как эта заря. А вокруг лежала серость и стылость воды, не ощущавшей свет.

Шapов правил не по волнам, а смотрел куда-то вперед, проложив линию курса на облако или звезду, а потом, когда они растекались, выбирал еще что-нибудь, чтоб зацепиться взглядом подольше. Взгляд его, без видимой сосредоточенности, был по-особому зорок, избирателен, что Суденко понял, когда Шаров незаметно, заранее изготовясь, отделил от облаков айсберги, которых Просеков удачно обминул прошлой ночью. Стоя на большой глубине, они предупреждали о себе бомбовыми ударами (это от них под водой отваливались "щенки" - большие куски), отдававшимися в море, как в пустой комнате. Суденко заметил их, только когда прошли, и это еще раз сказало ему, что Шаров все видит правильно.

Внезапно в воздухе пронеслось что-то, и прямо перед "Кристаллом", словно туши гигантских животных, выплеснулись острова...

Неупокоевы? Да они с ума сошли!..

Суденко бросился к Шарову, чтоб ему все объяснить, но сделать это ему помешал Просеков, ворвавшийся в рулевую:

– Назад! Обратно!..

В этот момент Шаров поднимал "Кристалл" на большую волну, и резкий поворот Просекова снес судно с гребня... Падая в коридор, Суденко увидел чудовищную картину: повар Дюдькин, выронив кастрюлю, заскользил по разлитому супу с такой скоростью, что мгновенно пропал из глаз. "Кристалл" тут же упал па другой борт. Теперь рулевая оказалась внизу, и Суденко прыгнул в нее из коридора. Шаров, балансируя рулем, каким-то чудом выровнял судно, и все обошлось.

Но море словно изменилось.

Теперь далеко справа проступили оснеженные склоны Земли Верн. А прямо по курсу цепочкой покачивались на воде буи, показывая поворот в шхеры. Все было так ясно видно, что можно было различить "Ясную погоду", которая ждала их у приемного буя. Только Неупокоевых островов как не бывало.

Просеков, проковыляв к креслу, удивленно спросил:

– В чем дело? Откуда они взялись?

Этот вопрос мог остаться нерешенным, если б не рулевой, взмахнувший в ярком свете деревянным молотком. Просеков, садясь мимо кресла, изумленно вопросил Леху:

– Coy-coy?!

И Шаров на чистейшем русском языке ему объяснил:

– Ты мне сон разбил...

* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПРАЗДНИК КОРАБЛЕЙ *

1

На подходе к Маресале увидели с десяток барж, груженных углем и лесом. Круглые, с облупленными бортами, похожие на пасхальные яйца, они так сливались с водой, что надо было смотреть в оба, чтоб не столкнуться с какой-нибудь. Довольно прочный лед, взявшийся за ночь, разломали ледоколы, а течение вынесло его из пролива, очистив дорогу "Кристаллу" и разным посудинам, которых он обгонял по дороге. Только караван еще не проснулся, и его прошли напрямик. Везде на пароходах огни были потушены. Электрический свет угадывался лишь в нижних каютах, где под водой, за толстыми стеклами, спали моряки. По палубам слонялись вахтенные, проверяя натяжение цепей. Эта тишина расслабила бдительность рулевого, и просто чудом "Кристалл" не угодил под помои, когда их выплеснули с какого-то парохода.

Возле буя Экслипс опять попали в затор суденышек, покрытых инеем, с синеватыми окнами, почти сливавшихся с поселком, который лежал совершенно белый, как во время зимы. Все вышли посмотреть на два новых корабля науки, появившихся за последние сутки. Необычной формы, с куполами, сверкавшими от росы, они возвышались как форпосты, и от них доносился мелодичный перезвон склянок. Даже "Агат", по сравнению с ними, имел чересчур будничный вид. Теперь его жизнь протекала неслышно, в ритме медленно крутившейся антенны. Но как только пришвартовались, было объявлено о совещании, которое собирал Милых.

Ожидали его в гостиной, довольно большой, где вокруг стола было поставлено несколько жестких, но красивых деревянных кресел с высокими спинками. На переборке висел портрет Милых, в мундире с орденом Нахимова и Бронзовым Крестом королевы Виктории. Этими высокими знаками воинской доблести Великобритании и СССР капитан Милых был удостоен за проводку союзных транспортов через минные заграждения Северного моря. Он был на портрете неузнаваем, и неузнаваемым казалось и море, приоткрытое среди занавесей желтого шелка, оживлявших тяжеловатую обшивку стен. Само представление о стихии словно умирало в этой комнате с защитной броней.

Как бывает, когда кого-то приходится ждать, разговаривая о том о сем, незаметно соскользнули на главное. Совещание началось задолго до его открытия.

Подлипный, затронув тему о спасенных турках, обрисовал положение дел экспедиционного отряда. Оно представлялось незавидным... Никто не хочет тонуть, никто не желает садиться на камни. Все укрепились в море броней, точными приборами ориентирования и локации. У каждого народа имеются хорошие навигационные карты. Однако не у каждого народа есть такие морские спасатели, как "Агат". Поэтому целый мир работает против экспедиционного отряда. Даже если дело доходит до спасения, как в случае с "Атлантиесом", то они готовы скорее потерять флот, чем за него платить.

– Надежды отыграться на своих тоже нет, - продолжал Подлипный, перейдя с международного обзора на внутренние дела.
– Навигация тяжелая. План ледоколам урезали до минимума: три миллиона.

– Минус три миллиона.

– Да, с минусом...

– Будет с плюсом, если проведут пароходы.

– От взрывоопасников уже отказались...

Вполуха слушая, что говорят, Суденко подумал, что никто из них даже не вспомнил "Шторм". Так было заведено на морском спасателе: не говорить о делах безнадежных, пустых, а говорить о делах хороших, приятных. Болтовня про "Атлантиес" казалась ему притворством. Он работал на международных буксировках и знал: компенсация за них только откладывалась. Сколько случаев, когда у уволившихся моряков находили деньги, о которых они и думать забыли! С "Атлантиесом" Подлипный явно темнил, в своем стиле. А если предположить, что дела не так уж плохи, то из-за чего могли снять с международной линии такой корабль, как "Агат"?

– Сами вы от ледокола не откажетесь?
– задал вопрос Микульчик, закрывая книгу, которую читал.
– С поводырем пойдете!

– "Агат" обкалывает и ледоколы, ты знаешь, - ответил Подлипный.
– Дело в "козявке". Плавкран мы обязаны сберечь.

– Куда с ним через лед? В караване все пароходы ледового класса... Все равно разобьете!

– Герман Николаевич считает, что Северный морской путь открыли не для того, чтоб возить металлолом. А открыли для того, чтоб возить технику.