Чтение онлайн

Ларион Маркелович встретил его с отрешённым лицом.

–  Спасибо, Глеб, - сдавленно сказал он.
– Век тебе этой услуги не забуду.

Портнягину стало совсем неловко.

–  Была уже?
– с сочувствием спросил он.

–  Была. Только что…

–  И… как?

–  Спасибо, Глеб… - с интонациями ослика Иа повторил измученный редактор.
– Чаю хочешь?

Портнягин вгляделся - и к изумлению своему понял, что не иронизирует Маркелыч. В самом деле искренне благодарит. Отнюдь не горечь звучала в голосе редактора, а просто крайняя усталость.

–  Ты подробнее можешь?
– взмолился ученик колдуна.

–  Ну а что подробнее?
– кротко молвил смолоду седовласый газетчик, изымая крохотный чайник из крохотной ниши.
– Прибежала в слезах, в истерике… Говорит - явился к ней Пушкин… среди бела дня, с пистолетом… Письмо умоляла уничтожить… Что ещё? Каялась, божилась, что больше никогда, ни под каким предлогом…

–  Почему Пушкин?
– напрягшись, спросил Портнягин.

–  А кого бы ты хотел?..
– рассеянно переспросил Маркелыч.
– Лермонтова?..
– Внезапно выпрямился, замер с чайничком в руке, забормотал ошалело: - Погоди, погоди… «Отворите мне…»

–  Ну слава Богу, - с облегчением сказал Портнягин.
– Значит, и она тоже перепутала…

Когда в тусклом окошке, глядящем на исполосованный тучами запад, возникла свирепая тигриная морда вечернего солнца, тихонько заныла входная дверь - и Глеб Портнягин, не меняясь в лице, неуследимо быстрым движением перебросил страницы - так, чтобы томик Гоголя оказался открытым на повести «Портрет». Лучше бы, конечно, на «Страшной мести», но она в другом томе.

Слышно было, как вернувшийся с прогулки старый колдун Ефрем Нехорошев освобождается в прихожей от шубейки и отрясает снег.

Вошёл. Застав ученика с посторонним чтивом в руках, насупился, зыркнул исподлобья на разъятую стену, где за внешним рядом полок с обязательной эзотерикой таилась тщательно подобранная библиотечка русской и зарубежной классики.

–  Расхлебенил… настежь… - сварливо заметил кудесник и, подойдя, запустил неприязненный глаз в книжку. Убедившись, что поглощаемое Глебом художественное произведение имеет хотя бы какое-то отношение к мистике, малость смягчился.
– Лучше бы что по специальности зубрил… - всё же не устоял он перед соблазном назидания.

–  Слышь, Ефрем, - устремив на учителя задумчивые честные глаза, сказал Портнягин.
– А как ты сам колдовать начал?

Услышав вопрос, старый чародей замкнулся, напустил на себя спесь, но Глеб был терпелив, и терпение его вскоре вознаградилось.

–  Попробуй не начни… - уклончиво молвил Ефрем. Хмыкнул, бросил на питомца лукавый взгляд искоса.
– Давай-ка так… Полку верни на место, а то, не дай Бог, клиент нагрянет, а у нас тут изба-читальня! Кофейку свари, а там посидим, побалакаем…

Вот и поди пойми, кто кого наколол! Если ворчание кудесника по поводу изящной словесности было непритворным, то, очевидно, Глеб. Если же допустить, что Ефрем Нехорошев, пряча под эзотерикой классику, использовал соблазн запретного плода, чтобы повысить таким образом культурный уровень своего не слишком грамотного питомца, то хитрецом, несомненно, оказывался он сам.

Так или иначе камуфляж вскоре был восстановлен, кофе сварен, и учитель с учеником воссели на табуретах за освобождённым от всего лишнего столом, под которым немедленно затеплились два жёлтых кошачьих глаза.

–  Значит, любопытствуешь, как… - неторопливо начал колдун.
– В столбик, Глебушка, в столбик… Карандашиком на школьной тетрадке…

–  Не понял…

–  Сейчас поймёшь, - пообещал старый чародей, беря щербатую чашку за обломок ручки.
– Про «Доски судьбы» слыхал? Ну вот что-то в этом роде… Короче, с предсказаний я начал, Глебушка. Верней даже, с предсказания…

Первые школьные годы вихрастый Ефремка Нехорошев был не в меру задорен и проказлив, а потом - как подменили мальчонку: необщителен стал, мрачен, учёбу забросил напрочь. Собственно, он и раньше-то в отличниках не числился, но хотя бы, получая очередную двойку, делал вид, что огорчён! А теперь… Учителя разводили руками и списывали всё на переломный возраст, однако сам Ефрем с угрюмой взрослой ясностью сознавал причину перемен. Причиной было горе. Не какая-нибудь там мальчишеская обида, а именно горе. Народное. Предстоящее.

А всё началось с обычного нудного до собачьей зевоты урока наиновейшей истории, когда рассеянный слух будущего колдуна внезапно уловил в монотонной речи учителя нечто такое, что заставило нерадивого Ефремку схватить карандаш и лихорадочно произвести в тетрадке несколько простеньких арифметических действий.

Результат поразил его настолько, что Нехорошев оцепенел. Затем вскочил.

–  Григорий Петрович, можно выйти?

Прерванный на полуслове историк раздраженно повернулся к Ефрему, но, увидев в глазах мальчонки неподдельный ужас, понял, что каждая секунда на счету. Молча кивнул на дверь.

Пулей вылетев из класса, Ефрем кинулся бегом по коридору. Миновав туалет и учительскую, ворвался в библиотеку.

–  Маргарита Михална! У вас гимн есть?

Пергаментная старушенция гневно воззрилась сквозь очки на дерзкого пришельца.

–  Какой тебе ещё гимн?

–  Наш! Российский! И оба советских тоже!

…Спустя полчаса мрачный вихрастый мальчонка медленно вышел из библиотеки, пристроил мятую тетрадку на подоконник и, горестно сопя, проверил расчеты.

Вот они:

В 1944 году советский поэт Сергей Михалков пишет слова государственного гимна на музыку Александрова, где воспевает «партию Ленина, партию Сталина». И ровно через двенадцать лет после первого исполнения сталинизм подвергается строгой критике, а самого Иосифа Виссарионовича выносят из Мавзолея.

В 1977 году тот же Сергей Михалков пишет новый вариант слов на ту же музыку, поминая добром лишь «партию Ленина» и «великий, могучий Советский Союз». Проходит четырнадцать лет (двенадцать плюс два) - и КПСС перестает существовать, а Союз распадается.