Потемкин на Дунае
Шрифт:
Через день мы гуляли с Пашей по набережной вдоль Невы. Мостовая была скована морозом. Лихие рысачники проносились мимо нас, лорнируя мою сопутницу в преогромные, вошедшие тогда в моду лорнеты.
– - Ах, голубчик Савватий Ильич!
– - сказала она, скользя легкой походкой.-- Как весело! Вот жизнь! Ну как бы я хотела быть богатой…
– - И зачем особое богатство? У вас ли с матушкой нет достатка?
– - Нет, не то, не то…
– - Родовая ваша вотчина первая в уезде,-- продолжал я,-- как устроена, прилажена, и все для вас…
– - Нет, скучно в деревне, глушь, пустота! То ли здешние люди, как обворожительны. Эта пышность, роскошь, жизнь бьет ключом… Экипажи какие, смотрите. Утром -- свиданья, визиты… ах, прелесть!.. Что ни вечер -- танцы, балы. Деревня… да кто же возьмет меня, хоть бы с нашими постылыми Горками?
– - Прости, мое божество,-- сказал я тихо, прижавшись к Пашуте,-- есть один -- ужли его не угадаешь? И если не богат он достатком, зато искренним, горячим чувством. Он давно, давно у твоих ног…
Паша ни слова не ответила, только, склонившись, шибче пошла. Вечерело. Снег срывался и падал в тишине легкими хлопьями.
– - Что ж ты ответишь тому человеку?
– - спросил я, заглядывая в лицо моей сопутнице.
Она молча прошла улицу, другую. Стала видна их квартира. Вдруг она остановилась, обернулась ко мне. Грудь ее прерывисто дышала. Во всю щеку заиграл могучий ажигинский румянец.
– - Не обманывает тот человек?
– - спросила она, пристально глядя на меня.
– - Клянусь, он говорит от сердца.
– - Ну так не беда,-- ответила она,-- не богатый варит пиво -- тороватый; дождик вымочит, солнце высушит. Кто принесет тучу, тот принесет и вёдро. А ему открой, что ответу быть через две недели… тогда и приезжай.
– - Отчего ж не теперь? Паша, Пашута…
Она вырвала руку и легкой козочкой вбежала на свое крыльцо.
Я опьянел, обезумел от восторга. "Вот скрытница, плутовка, как мучит. Да недолго сомневаться, ждать. Будет и на нашей улице праздник". Я потерял спокойствие, сон. Что ни день с полковыми оказиями и по почте начались пересылки из Гатчины нежных, на цветной раздушенной бумаге, грамоток. Я исписывал целые страницы, справлялся о ее занятиях, здоровье, ревновал ее. "Верно, другой счастливец нашелся?
– - изливал я горе в письмах.-- Оттого, знать, и медлишь… Много красавцев в Питере. Откройся, скажи, кто тебя пленил?" "Много хороших, да милого нет,-- отшучивалась в ответах Пашута.-- Сватались к девушке тридцать с одним, а быть ей за одним".
Не утерпел я, примчался из Гатчины через неделю. Хотел осыпать Пашу укоризнами, а она ко мне с вопросом:
– - Получил приглашение в Смольный?
– - Какое приглашение?
– - Бал-маскарад у мадам Цинклер. Вчера тебе послано.
– - Ни за что не поеду,-- сказал я.
– - Пустяки, какое детство. Там весело будет, натанцуемся, наговоримся.
Я отступил шаг, выпрямился.
– - Прасковья Львовна,-- сказал я торжественно,-- сегодня я приехал, чтоб с вашего согласия сделать формальное предложение Ольге Аркадьевне.
– - Ах, нет, нет, не теперь,-- зажала она мне рот,-- после бала -- ну прошу тебя,-- после, чтоб мама не догадалась.
– - Но какая причина? Разве не веришь, не любишь мамашу?
– - Ах, люблю и верю, но лучше молчи теперь, молчи. Там, на вечере, будем свободны, ничем не связаны; понимаешь, воля?
– - досыта нашалимся, набесимся. Ты, смотри, как я писала, достань латы и шлем, с перьями,-- я буду испанской цветочницей… Для всех тайно, и вдруг после… ах, как весело… мамаша-то удивится… ну, милочка, помолчи теперь. Согласен?
Тихий ангел пролетел между нами. "Ребенок!
– - подумал я.-- Страсть к тайне, к секретам. Вешние воды, девичьи сны. Это те же романы, читанные в сельской тиши".
– - Согласен, но с одним уговором,-- ответил я.
– - С каким?
– - Поедем кататься.
– - Охотно. Мамаша, дайте нам буренького,-- сказала Пашута входящей матери.
Ольга Аркадьевна была с утра что-то не в духе; египетский модный пасьянс ей не удавался. Она крикнула Ермила, велела запрячь нам санки, и мы помчались.
Никогда не изгладится из моих воспоминаний эта поездка. Мы неслись по Фонтанке.
– - Знаете, mon cousin, чей это дом?
– - спросила, оглянувшись за Измайловским мостом, Пашута.
– - Как,-- говорю,-- не знать! Дом графа Платона Зубова.
– - Тут и младший его брат, граф Валерьян, проживает,-- сказала она,-- какой красавец…
– - Щеголишка, пустохваст! Где, кстати, его ты видела?
– - Показывали намедни в опере…
– - Пожалуй,-- заметил я с улыбкой, сам между тем вспыхнув,-- еще, может, чей-нибудь риваль? Ты изменишь… он твой супирант…
– - Вот глупости, совсем этот Валерка, сказывают, ребенок, ну, ей-Богу, как девочка -- и щеки с пушком, и в ухе брильянтовая серьга. Ха-ха… Я без смеху на него не могла смотреть. Видел ты его?
– - Нет, не видел,-- отвечаю, а кошки под камзолом так и скребут,-- да и не жалею; первый шалбёрник, верхохват. Хороши нравы; недавно, слышно, с гусарской ордой, человек полсотни, с песенниками, барабанами, ложками и трещотками ночью подошел к дому одной молоденькой вдовы и так ее перепугал своей серенадой, что та чуть от страху не умерла… Что им, лишь бы попойки, обиды женщин, кутежи!
Полагаю, что, говоря это, я и бледен стал в те минуты. А Паша смеется, тормошит меня за руку.
– - Ну какой он тебе соперник,-- ты человек, а то девочка какая-то, херувим из леденчика.
Только и сказала; но не раз вспоминал я впоследствии те слова. Миновали мы Аничков двор, увидели Екатерину, с серенькими ливрейными лакеями катившую в возке по Невской перспективе, выехали к Летнему саду. Петровские дубы и липы стояли в морозных блестках.
– - И наш дубок когда-нибудь вырастет, будет таким же,-- сказала Пашута, кутая в шубку лицо.