Чтение онлайн

Мужчина в форме, не опуская взгляда, бормотал в рацию: «Трое. Вооружены. Возможно сопротивление».

– Эй, чуваки, какое сопротивление? Спокойно, мы же свои. – Арбалет качка уткнулся в сугроб.

– Тамбовские волки тебе свои, – презрительно бросил «форменный».

Его напарница носком сапога отпихнула в сторону и арбалет, и длинную трубку, а трость одним движением вырвала из цепких пальцев владельца. Дышать стало легче. Женщина внимательно осмотрела деревяшку, понажимала на выступы, хмыкнула и чему-то улыбнулась.

– Затейники. Борис, держи их на прицеле, от греха. Старший инспектор Фролова. Ваши документы.

– Инспектор чего? – Здоровяк попытался перехватить инициативу, поигрывая мышцами и включая обаяние на полную мощность.

– Всего, – отрезала женщина и едва уловимым движением оказалась так близко, что тот без труда мог разглядеть сетку морщин вокруг ее злых и уставших глаз. – Документы.

– Да какие вам документы, господа хорошие? Такие пойдут? – Удостоверение в пальцах толстяка казалось крошечным и хрупким, из него, ни на что не намекая, торчал уголок зеленой купюры.

– Такими ты можешь подтереться, – осклабился Борис. – Нет у них ничего, Лессана Олеговна. Дело само шьется.

– Какое дело?! – вдруг заорал длинный, брызжа слюной. Все вздрогнули – голос звучал, будто звук пилы, застревающей в сыром бревне. – Куда вы лезете?! Зенки раскройте! Это ж тварь, нелюдь! Он вас сожрет, не подавится! Давить таких надо! А вы валите, не мешайте!

– Ясно, документов нет, сопротивление налицо, – спокойно отозвалась женщина. – Зови мальчиков, Боренька. Нашли мы браконьеров.

«Мальчики» в привычной и понятной форме цвета маус вульгарис стремительно заполнили все свободное пространство. Не вступая в переговоры, они легко скрутили мужчин и под короткие, но емкие понукания потащили их прочь. Те опомниться не успели, один только толстяк все кричал: «Ну, какое сопротивление, гражданка начальница. Почти сам иду».

Я старался не бросаться в глаза и не попадать под ноги. Надеяться на то, что обо мне забудут, было наивно. Но все-таки… Вдруг… Устал я… От слабости делалось тошно. Глаза закрывались…

О, прозвучало над моей головой, – как плохо. Он по ходу дела голодный. Вон, почти отключился. Нет, Боря, намордника не надо. Так справимся. Вот ведь говнюки, едва до смерти пубертата не загоняли!

– Чего, настоящий? Ого!

– Первый раз? Ну, вот гляди: клыки только прорезались, десны розовые. Щенок совсем. – Чужие пальцы хватали за лицо, оттягивали губы, сквозь дремоту я пытался сбросить их, но женский голос только смеялся. – Строптивый, гляди-ка.

– Может, зря все? Он агрессивный, похоже, все одно на усыпление.

– Там посмотрим. Тесты сделаем, проверим. Смотри, крепкий какой. Хороший. Ты попрочней клетку неси.

Железо окружило, навалилось запахом и жаром. Я ежился, задерживал дыхание и все пытался сказать о том, что мне больно. Но они словно не слышали. Или не понимали человеческой речи.

Впервые я увидел его… Нет, не так. Сначала я его не увидел, почувствовал.

Была бедовая, разухабистая вечеринка в мою честь. Справляли в «Анне Керн» на Арбате, заведении вычурном, помпезном и претендующем на причастность к литературе. Хмельной Марат, перекрывая шквалы музыки, орал невразумительные тосты. Инга хмурилась, катала в ладонях бокал с замысловатым, в три цвета, коктейлем. А расхристанный дерганый парень на сцене хрипло вбивал в микрофон «Разрешите мне зайти с козырей».

Разрешите мне зайти с козырей, разрешите мне уйти с молотка и остаться возле ваших дверей – не навечно, а хотя бы пока. Я пытался отыскать в речке брод, но – глубокая повсюду вода… Мой знакомый от ворот поворот по старинке не ведет никуда.

Я слышал этот шлягер в сотый, в тысячный раз. В миллионный. Я давно уже перестал воспринимать слова. Они больше не были моими, написанными десять лет назад за ночь. В ту чудовищную, жуткую ночь, когда Инга сказала, что от меня уходит. Слова, наотмашь саданув по болевым центрам, разодрав гортань и разворотив слезные железы, вырвались из меня, отвесили на прощание пощечину и ушли жить собственной, не забитой алкоголем и дурью, не заляпанной изменами и выбросами тестостерона жизнью. Через месяц они, умостившись между нотными строками, оделись в музыку и разлетелись по стране. Динамики, заходясь от натуги, швыряли из себя наружу переставшие быть моими слова, и те вторгались, вламывались, ввинчивались людям в ушные раковины, плутали в извилинах мозга и по ним скатывались вниз, в область сердца, туда, где, по слухам, живет душа.

И чем дальше – тем больнее тоска, тем безверие сильней и острей… Разрешите мне уйти с молотка. Разрешите мне зайти с козырей.

В тот момент, когда Марат, осатанев от собственного многословия, бросил идиотский тост и проорал наконец «Выпьем, мать вашу»… Когда Инга залпом опорожнила хрустальную усыпальницу трехцветной экзотики… Когда расхристанный парень на сцене харкнул в микрофон последним переставшим быть моим словом, а музыка, дрогнув в конвульсивном спазме, умерла… В этот самый момент я почувствовал на себе взгляд. Нет, скорее это был не взгляд, а прострел. Нечто циничное, вкрадчивое нащупало меня, ехидно цокнуло языком, ухмыльнулось, на мгновение замерло, а затем, размахнувшись, полоснуло по грудине хирургическим ланцетом и отсекло сердце. Ухватило его, выдрало аорту, извлекло наружу и принялось изучать.

Я поперхнулся «Немировым», задохнулся страхом и болью. Ополовиненная рюмка выпала из ладони, остатки водки плеснули на скатерть. Сумрачный ресторанный зал накренился вдруг, закачался, и я лихорадочно вцепился в край стола дрожащими пальцами, чтобы не упасть.

– Олег, что с тобой? Олег! – метнулся ко мне Марат.

Мир поплыл. Кто-то хлопал меня по спине, кто-то кричал, что нужно врача, кто-то тыкался кромкой бокала с водой в губы, но все это оставило меня безучастным. Неспособный даже двинуться, не в силах вымолвить слова, я завороженно смотрел, как сумрак в дальнем углу зала сгустился и затвердел. Из серого он стал черным и замер, но потом закачался, разбух, заклубился белесым дымом. И из него, из этого вязкого, шевелящегося марева, словно цирковой фокусник после пиротехнического трюка, материализовался вдруг человек.

Он шел через зал ко мне, длинный, черный, с расплывшимся, смазанным дымным пятном на месте лица. Он подкрадывался неслышными медленными шажками, и я, спеленутый ужасом, оцепенело глядел на него. А потом… потом я его узнал.

– Олег! – наконец ворвался мне в уши заполошный голос Марата. – Оле-е-е-е-ег!

Я судорожно выдохнул. Меня отпустило, зал перестал качаться и крениться, струйки дыма развеялись, и предметы обрели устойчивость. Придурковато лыбясь мясистыми губами на худосочном бескровном лице, ко мне двигалась вовсе не демоническая личность, а самая что ни на есть заурядная. Мой бывший сокурсник по филфаку МГУ, страшный зануда, наглец и патологический двоечник Витька Лопухов, по кличке Лопух. Я припомнил, что в последний раз видел Витьку уже после выпуска, лет эдак пятнадцать назад. И было это на собрании литкружка, откуда Лопуха после долгих мучений наконец выперли за чудовищную, едва ли не фантастическую бездарность.