Чтение онлайн

— …Чертежик мне поляк один из каторжных нарисовал — Ванька Возняковский. Денег еще, бедолага, просил на машину свою, коя от силы сжатого воздуха двигаться должна была. Поляка того в казенные заводы на Урал забрали, а картинки у меня остались.

О чем он? Вроде только что о скаредности и мздоимстве горных чиновников рассуждал, и вдруг о каких-то чертежах…

— Здесь уже, в Томске, кузнеца нашел. Есть этакий татарский богатырь — кузнец Ханыпов в Заисточье. Грамоты инородец не ведает, но руки золотые! За полгода построил мне машину по списку того поляка. Труб одних дюймовых с Ирбиту чуть не версту ему привез. Котел чудной, весь трубками обвитый. Машину я на прииске поставил. Очень уж она проста вышла, а и сильна… Вот вы, Герман Густавович, всюду о паровиках говорите, а ведь у меня-то лет, почитай — восемь, оная крутится.

— Людская молва уже донесла, — кивнул я и засмеялся. — Некоторые болтают, что Иван Дмитриевич-то, поди, и черта в повозку запрячь может, раз у него и дьявольские силы на приисках колеса крутят.

— Хры-хры, — снова зашуршал подушками золотопромышленник. — От того и болтают, что сами машин не имеют. Я ведь и мастерскую затеял было делать. Думал на чертежике том денежку малую получить. Ан — нет. Не нашлось покупателей. Механизьма в десять сил вышла, а по стоимости под полторы тысячи целковых. В Тюмени на Козеловских верфях в пароходы и поболе машины ставят, а ценою схожи.

— Откуда же такая разница?

— Так, дражайший Герман Густавович, Возняковскому котлу взорваться никак невозможно. На схемах моих и стрелок никаких нет и за давлением следить нет потребности. А в пароходных движителях одних приборов на пятьсот рублей, что в цену машины не входят.

— Выходит, ваши паровики слабее, но и дешевле?

— А и дешевле, — затряс лобастой головой Асташев. — Так только и тех денег купцы платить не могут.

— Отчего же так?

— Отчего? — только что вот хихикающий богатей вдруг стал совершенно серьезным. Добрый прищур исчез, и на меня взглянула совершенно холодная, расчетливая сущность Томской «акулы». — Отчего? Оттого, видно, что купечество тутошнее — все в долг живет. Заводы с пароходами понастроили, магазины с лавками. Одного хлебного вина сто ведер в год варят. Мильен пудов чая за зиму Московским трактом возят, а и все без денег. До того доходит, что у Петрова с Михайловым в лавке за сукно в полтину ценой — векселя выписывают.

— Богачи без денег? — хмыкнул я. — Как же такое возможно?

— Как? Да вот взять хотя бы… да Исаева того же. Лет этак двадцать назад построил Королев в селе Тигильдеево, что на малой Сенной Курье, стеклянный заводик. А года три назад, за долги Общественному банку отписал. С торгов заводик тот Исаев выкупил. Полторы тыщщы выложил. Людишек работных набрал, стекло снова лить стал. А как надумал машину завместо мехов приладить — ко мне за деньгами прибежал. Я ему вексель и выписал. Он с бумагой той в банк. Те другой вексель — уже под мой оформили. Исаев паровик купил с Урала и поставил. Года два, считай, уже. Здорово больше стекла выходит, и бутылок и листов. А только кто его купит? Хмельное у нас бочками продают, бутылки в подвалах питейных только на стол ставят. И домов строют не много. У Исаева листами стеклянными все склады забиты. Ему апрелем этим срок платить по векселям выходит, так он снова по городу бегает — деньги ищет.

— Выходит, пока по-старинке купец дела ведет, то и ладно. А как что-то новое применить восхочет, так на то денег нет?

— Истинно так, Герман Густавович. Снова вы правильные слова подобрать изволили.

— Жаль. Очень жаль. Я, грешным делом, хотел купечеству туземному дело получше золотой жилы предложить. Но там даже не тысячи. Там миллионы потребны.

— Чтож за дело это, что лучше золота?

— Железо! Вот и вы, поди, на прииски инструмент железный покупаете?

— Же-ле-зо, — прокатил по языку седой прохиндей. — Железо. Оно так-то так, товар всем нужный. Только железо само из ручья, как песок золотой, не вымоется. Камни железные из горы выламывать потребно. Потом в печи плавить. Одного угля древесного тыщщи пудов…

— Каменный уголь лучше.

— А и верно. Сашка Смирнов на Гурьевском заводе года три уже чугун углем плавит. За то ему Фрезе полковника никак и не дает. С углежогов горный начальник мзду берет, а с дыры в горе деньгу не поимеешь…

— Это не тот ли заводик, где паровики делать могут?

— Именно так. Тот самый. Смирнов-то в Алтае пришлый. Его из Санкт-Перетбурга манифестом прислали, а Фрезе с подпевалами своими — Платоновым и братьями Прангами местные. Давят Смирнова, давят. Тому как совсем плохо становится, он Александру Дмитриевичу в столицу отписывает.

— Озерскому?

— Озерскому. Он теперь главный начальник Алтайских Горных заводов, и Смирнова в обиду не дает. Сашка-то для иностранного удивления, то вазу из чугуна построит, то машину какую-нито хитрую.

— Я об Озерском много уже раз слышал. Неужто — хороший человек?

Асташев снова пристально, словно разглядывая мелкую букашку у меня на лице, взглянул и ответил уклончиво. Даже загадочно.

— Понимающий человек. Всегда — пожалуйста, коли и вы не с бухты-барахты…

Понимай, как хочешь, но скорее всего, он имел ввиду, что к предыдущему губернатору губернии все-таки можно найти подход.

— Вы, Иван Дмитриевич, считаете — я не найду компаньонов на железный промысел?

— Отчего же? — удивился с хитринкой в уголках глаз богач. — Непременно найдете. Ежели банк какой привлечь, или в Петербурге акционерное общество. Батюшка вот ваш, я слышал с бароном Штиглицем дружбу водит?! Иудей Гинцбург тоже охотно, как я слышал, в заводы или учреждение новых банков деньги вкладывает.

— А местные купцы?

— А местные купцы, мой милый Герман Густавович, деньги только в книгах учетных подсчитывают, да долги друг другу передают. Собор вот уже сколько лет достроить не можем. Богоугодное же дело, а не можем. Слышали, наверное, уже?! Давеча, лет с шесть назад уже и купол ставить принялись, да не вышло. Четверых людишек убило насмерть…

Дальше было не интересно. Хозяин усадьбы теперь усиленно избегал любых тем для разговора, в которых могла хотя бы промелькнуть что-то связанное с промышленностью или торговлей. Старый богатей развлекал меня рассказами о нерадивых архитекторах или о пресловутых подземельях Томска. Не поленился сбегать, а ходить он, не смотря на возраст, казалось, в принципе не умел, за иконой, которую будто бы благословил святой старец Федор Кузьмич. Поведал легенду о сибирском робингуде — атамане Лиханове, грабящем богатые купеческие караваны и раздающем награбленное бесправным, формально свободным крестьянам на Государевых землях.

— Годков этак с десять — двенадцать назад еще находились люди, утверждающие, что были остановлены на тракте варнаками Гришки Лиханова. Потом как-то поутихло. А с месяц назад — снова. Толи воскрес лиходей, толи кто-то именем его прикрыться решил. Только через слухи крестьянский люд в большое волнение впал. Кое где даже исправники биты были. Те, что из самых злых…

Асташев, не скрываясь, разглядывал мое откровенно скучающее лицо и весь прямо-таки лучился от удовольствия. Невеликая хитрость — ждал, когда рыбка, я — то есть, сам попросится к нему в пасть. Уж ему ли не знать, раз он с этакими людьми в столице — хороший знакомец, мое финансовое положение. Знал и, не скрывая свой интерес, подталкивал — предложи, молодой наивный дурачок, организовать совместно банк для развития твоей ненаглядной промышленности. И я едва-едва сдержался, чтоб не завести об этом речь. Вовремя мысль пришла — а ему-то что за прок? Судя по всему, он дела с кем-то из царской семьи ведет. Что ему карманный губернатор, если он одним письмом может здесь половину чиновничества мест лишить? Не зря же ему приписывают высказывание: «коли Асташев захочет — и митру получит».