Чтение онлайн

— Если у вашей жены есть на нас компромат, человек, с которым связался Радов, постарается передать его в СМИ или продать конкурирующей фирме. И хорошо, если с нас сдерут за него три шкуры, вместо того чтобы затевать очередной процесс. У нас ведь даже с администрацией Маринленда возникает немало трудностей, и положение наше не столь прочное, как вам может показаться, не зная здешних обстоятельств.

— У каждого свои заморочки. Однако я уже сообщил вашим сотрудникам все, что мне было известно, и не представляю…

— Я вижу, вы поняли, чем вызвана наша озабоченность, — прервал Пархеста Артур Борисович. — Поэтому я прошу вас, после того как вы свяжетесь со своим начальством, поработать с нашим шефом службы безопасности. Многие его вопросы могут показаться вам чересчур личными, но поверьте, нам важно иметь представление не только о содержании вашего ноутбука, но и об отношениях с женой. А также все, что вы сможете вспомнить о ее семье, поскольку Эвелина Вайдегрен не только сама прилетела в Питер, но и вызвала сюда некого Патрика Грэма. Мне сообщили, что это известный журналист, и, следовательно, ничего хорошего от его визита в наш город ожидать не приходится.

— Хорошо, я постараюсь удовлетворить любознательность вашего шефа. — холодно произнес мистер Пархест, тщетно стараясь сохранить хорошую мину при плохой игре.

Смольный собор казался воздушным и невесомым на фоне низко плывущих облаков, и Эвелина Вайдегрен подумала, что не случайно, наверно, купола его не вызолочены, а покрыты серой краской. Золоченые купола видны издали и смотрятся, конечно, здорово, но есть в них какая-то игрушечность и мишурность. Что-то детское и несерьезное, превращающее самое замечательное здание в подобие новогодней игрушки и уж никак не совместимое с барочными кружевами растреллиевского собора. Хотя другое детище Растрелли — Екатерининский дворец в Пушкине, фотографии которого имелись во всех рекламных проспектах, — изобилует золочеными деталями, и это его отнюдь не портит. По фотографиям, впрочем, судить трудно, и если будет время…

— Ну что же, — промолвил Патрик Грэм, взглянув на часы, — пора нанести визит в «New world». Тамошние журналисты обещали мне кое-что разузнать — может, хоть какая-то зацепка, кроме твоего Онегина, будет.

— Может быть, — не стала спорить Эвелина, подумав, что Патрик отличный парень и если бы не его постоянные разъезды, о лучшем муже нечего было бы и мечтать. Но нет такого сада, в котором бы не водился свой змей. Что это за брак, если муж одиннадцать месяцев мотается по миру? Будь она помоложе, это бы ее не остановило. Но в ее годы пора уж детей растить, а Патрику их и завести-то будет некогда, не то что воспитывать…

Шагая бок о бок с Грэмом по тихой улочке, Эвелина Вайдегрен была так занята своими мыслями, что напрочь забыла о предупреждении Онегина, и была безмерно удивлена, когда из остановившегося подле ожидавшего их такси микроавтобуса вывалились пятеро раскосых смуглокожих парней. Она не успела моргнуть глазом, как ребята в вылинявших джинсах окружили их, Патрик крикнул: «Беги!» — и мешком рухнул на выщербленный асфальт, а два парня, ухватив ее за руки, потащили к микроавтобусу.

— Пустите!.. — заорала Эвелина и сложилась пополам от короткого удара в солнечное сплетение. Перед глазами мелькнули азиаты, методично топтавшие поверженного Патрика ногами в пестрых кроссовках, а потом ее, словно куль с мукой, зашвырнули в кузов машины.

Молча и яростно она рванулась из рук смуглокожих, и тут что-то взорвалось в ее голове, и все вокруг погрузилось во тьму…

Очнувшись от нестерпимой боли и яркого, бьющего в глаза света, Эвелина хотела закричать, но издала лишь отчаянное мычание. Рот ее разрывал обвязанный вокруг головы жгут, пахнущий бензином и машинным маслом, руки были привязаны к чему-то за головой, ноги растянуты в стороны, как у лягушки на лабораторном столе, а в тело вламывался ухмыляющийся то ли китаец, то ли японец или кореец. Косоглазый, с плоским носом и широкими, вывернутыми, как у негра, губами, шуровал меж ее бедер чем-то вроде раскаленного лома, заставляя конвульсивно дергаться и корчиться от боли, в то время как второй — темный силуэт на фоне ослепительной лампы — суетился над ними с цифровой кинокамерой. В кузове микроавтобуса были ещё какие-то азиаты, чирикавшие что-то на своем птичьем языке, но сквозь слезы Эвелина видела только их смутные очертания.

Ее захлестывали волны боли, унижения и ярости, но она могла лишь мычать, трясти головой и извиваться под насильником, которого это явно забавляло. Он скалил ослепительно белые зубы при каждом рывке Эвелины, при каждом прыжке машины на кочках, от которых что-то впивалось ей в спину и ягодицы, и вновь врывался в нее, будто хотел разорвать надвое или пропороть насквозь. Ей казалось, что пытке этой не будет конца, что ее оседлал не человек, а какой-то ненасытный монстр или робот, но когда этот кошмар кончился и проклятый азиат сполз с нее, его место пожелал занять кто-то другой. Это было столь омерзительно, что она, словно выброшенная на берег рыба, принялась изо всех сил биться затылком о дно машины, а потом вдруг ощутила странную легкость во всем теле, и ей стало совершенно безразлично, что будут вытворять с ней затейники-азиаты, дружно взявшиеся освобождать ее от веревок и рвущего рот жгута…

— Папа, ты ведешь себя как скотина! — сказала Лика, доставая из сумочки пачку сигарет. Выцарапала из неё длинную тонкую сигаретку, демонстративно закинула ногу на ногу и, закурив, с победительным видом уставилась на Онегина.

— А по-моему, это ты нахальничаешь. Мать знает, что ты куришь? — хмуро спросил Игорь Дмитриевич, для которого визит дочери явился полной неожиданностью. На сегодня у него было намечено несколько неотложных дел, и он не мог позволить себе роскошь праздной болтовни с возомнившей о себе бог знает что соплячкой. С другой стороны, дочь не часто удостаивала его своим вниманием и явилась к нему не без причины. Да и — чего уж там лукавить с самим собой! — ему просто хотелось посмотреть на нее, услышать ее голос.

— Знает. Она говорит, это ужасно. А мне кажется, еще ужаснее раз в месяц бегать к своему первому мужу, пользуясь тем, что второй уехал из дома. Не понимаю, чего мама в тебе нашла, но если уж она сама не может положить конец своим кошачьим похождениям, это должен сделать ты. Иначе получается как в притче: в своем глазу бревна не видите, а в моем соринку замечаете! Других, что ли, женщин мало? Или ты делаешь это назло Валере?

Онегин задумчиво покачал головой и покосился на узкое вертикальное зеркало, в котором отражалась хорошенькая девчонка в длинной черной юбке и белой блузке с вызывающе глубоким вырезом. И он сам: начавший седеть мужчина в серых немнущихся брюках и светло-голубой рубахе навыпуск, с закатанными до локтей рукавами. Для своих лет выглядел он неплохо, если бы не красное, лоснящееся от мази лицо и ободранные руки…

— Что ты молчишь? Рано или поздно Валера узнает, и тогда…

Игорь Дмитриевич поднялся из кресла и прошелся по кабинету. Он мог бы сказать дочери, что Валера, вероятно, знает и, уж во всяком случае, догадывается о том, что Лариса время от времени навещает его, но вряд ли это что-нибудь объяснит и послужит им оправданием. Собственно говоря, он и сам не понимал, почему Ару тянет к нему. И почему сам он до сих пор не прервал эту странную, болезненную связь: дружбу не дружбу, любовь не любовь — так, незнамо что.