Проклятый город
Шрифт:
— С чего ты взяла, что Лариса…
— Да брось, папа! Я же не слепая. Мама, конечно, лепит каждый раз горбатого, но я-то вижу, когда она врет. Она после гостевания у тебя прямо-таки светится. И лыбится как дура — глядеть тошно. Словно сытая кошка, только что не мурлычет.
— Так какие у тебя ко мне претензии? Лариса довольна? Чего же тебе еще надо? И вообще, почему ты свое неудовольствие по этому поводу мне высказываешь? Я к Аре в гости не хожу, серенадами ее не соблазняю и даже по телефону ей не звоню. Не нравится тебе что-то, ей и скажи!
— Будто я не говорила! — окрысилась Лика. — Да что толку? С нее все — как с гуся вода. «Поживешь, — смеется, — с мое, станешь терпимее». А я из-за вас Валере в глаза смотреть не могу. Интересно вот, почему это мне за вас стыдно, а вам за себя — нет?
— Кто тебе сказал, что нам не стыдно? И за себя, и за ту роль, которую мы вынуждены играть в этом мире? Однако же пусть тот, кому нечего стыдиться, бросит в нас камень. А то и два, — пробормотал Снегин, которому вовсе не улыбалось обсуждать с кем-либо свои отношения с бывшей женой.
— Ты уходишь от ответа!
— А ты не задавай каверзные вопросы. Голая правда оказывается порой весьма непривлекательной особой, так что лучше ее не обнажать и не домогаться. И вообще не умничай, потому что:
Тот, кто с юности верует в собственный ум,Стал, в погоне за истиной, сух и угрюм.Притязающий с детства на знание жизни,Виноградом не став, превратился в изюм.— Сам пьяница и пьяницу цитируешь! Ты посмотри на себя в зеркало — это же просто ужас какой-то! Опух, красный, как рак!
Пить аллах не велит не умеющим пить,С кем попало, без памяти смеющим пить,Но не мудрым мужам, соблюдающим меру,Безусловное право имеющим пить! —ответствовал Снегин, полагая, что дочери незачем знать о расстрелянном «Форде» и погибшем таксисте.
— И стихи твой Хайям писал убогие, которые только хроникам и могут нравиться, — начала заводиться Лика. — Что он, кроме «пить», слов других не знал? По сравнению с этим троекратным «пить» пресловутые «розы-морозы» кажутся прямо-таки гениальными!
— В восточной поэзии повторная рифмовка не считалась прегрешением. Да и в европейской, если уж на то пошло, допускалась, для повышения выразительности. Вот, например, в «Венецианском купце» один из шекспировских героев говорит так:
Знай ты, мой друг, кому я отдал перстень,Знай ты, из-за кого я отдал перстень,Пойми лишь ты, за что я отдал перстень,И как я неохотно отдал перстень,Когда принять хотели только перстень, —Смягчила б ты свое негодованье.На что девица, с потрясным именем Порция, чей перстень отдал ее возлюбленный, отвечает:
Знай вы, как драгоценен этот перстень,Знай цену той, что отдала вам перстень,Знай честь, что вам хранить велела перстень.Вы б никогда не отдали тот перстень.— Ежкин корень! — изумилась Лика. — Здорово! Уел, папахен!
— На том стоим, — самодовольно изрек Снегин. — Правила — полезная вещь, но если бы их время от времени не нарушали, кончились бы и литература, и живопись, и…
Услышав телефонную трель, Игорь Дмитриевич, не закончив фразы, устремился к оставленному около «Дзитаки» мобильнику. Молчание Эвелины Вайдегрен, которой он пытался дозвониться перед приходом дочери, начало всерьез беспокоить его. Он оставил ей на гостиничном визоре сообщение с просьбой связаться с ним при первой возможности, после того как не дозвонился на трубку, и вот теперь…
— Снегин? Колобок беспокоит. Выгляни в окно. Мой парнишка подогнал твоего «Витязя» к дому. В нем и правда был сюрприз, так что с тебя причитается. Сунься ты туда, выше крыш бы взлетел.
— Спасибо, друг. За мной не заржавеет, переведу на счет. Только знаешь что… Оставь ты пока моего «Витязя» у себя, а то нафаршируют его опять какой-нибудь дрянью. Пришли мне взамен какую-нибудь незаметную тачку. И пусть на всякий случай припаркуется в Павлоградском переулке.
— Понял, пришлю «Бегу»: Код менять не будешь? Ну и правильно. Эти замки только ленивый не откроет.
Снегин положил трубку на компьютерный столик и нахмурился.
Теперь уже не оставалось сомнений в том, что время угроз миновало и за ним началась Большая Охота. Охота, которая неизбежно должна кончиться его смертью. Причем дело было явно не в файлах, пересланных ему Радовым, — даже если присовокупить к ним имевшиеся у него материалы на МЦИМ, информация потянет в лучшем случае на очередной скандал. Контрабандный ввоз лекарственных препаратов, часть которых запрещено применять из-за того, что они не сертифицированы Международным комитетом по здравоохранению. Туфта. Семечки. Мышиные вздохи, из-за которых не стоит огород городить. МЦИМ заплатит положенный штраф, всучит кому нужно взятки, и расследование заглохнет. Дабы потрафить возмущенной общественности, науськиваемой конкурирующими фирмами, заказчики МЦИМа могут настоять на смене его руководства, но, сколько колоду карт ни тасуй, тузы останутся тузами, короли — королями, а шестерки — шестерками.
Нет, в скопированных Эвридикой файлах не было ничего, что прямо указывало бы на создание МЦИМом паралюдей, а косвенные улики годятся только для газетных сплетников, коим любой повод хорош, дабы языками почесать. Стало быть, надыбали эти мальчики из Морского корпуса, сами того не зная, что-то еще. Было в ноутбуке Пархеста что-то по-настоящему взрывоопасное, то, что могло сильно тряхнуть МЦИМ прямо сейчас, сию минуту. А может быть, только сейчас и могло — дорого яичко в пасхальный день…
— Папа, ну скоро ты? — недовольно окликнула его Лика.
— Иду, — отозвался он, набирая номер телефона Эвелины Вайдегрен.
«Ай как плохо!» — подумал Снегин, слушая тишину.
Позвонив Еве первый раз, он решил, что та находится в «зоне молчания» — были такие места в городе, где мобильные телефоны глохли. Особенно в затонувшей части Питера, куда Эвелина вполне могла отправиться со своим журналистом. Но не так этих мест было много, и мисс Вайдегрен наверняка ожидала его звонка, так что не стала бы в них задерживаться надолго.
«Ай как плохо!» — мысленно повторил Игорь Дмитриевич, и ему отчаянно захотелось уйти в тень. Лечь на дно, уехать куда-нибудь далеко-далеко или, по крайней мере, выпить стакан водки.